— Что?..
— Сознавайся, дурень, другого шанса не дам.
Скорее не из слов, но из тона, Райнар понял, что где-то здесь его счастливая звезда, какое-то чудесное избавление от множества горестей и смерти.
— Сознаюсь, — кивнул он.
— Вот и хорошо. Я б тебя сгноил, если бы не её просьба.
— И что теперь?
— Пару недель гной будешь катать из-под скота, а потом катись на все четыре. Хотя я бы тебя сам в этот гной закопал.
Райнар вдруг сполз на пол; руки, привязанные к кольцу, безвольно повисли.
Подошел первый страж, глянул своему старшому через плечо.
— А чего так? — негромко спросил.
— У неё это, как его, Приятие скоро. И у них там традиция, что нужно всех прощать перед этим…
— А что написала?
— Смотри…
Тот вмиг взял прошение и с любопытством начал читать, шевеля ртом во время чтения, хмурясь и вскидывая брови.
— Ээээ, как-то это всё… — почесал он короткую гриву.
Глава поста сел за свой стол и невидящими глазами уставился на вора.
В дилижансе всем было интересно узнать: Ваалу-Миланэ-Белсарра верно заверила всех, что вор получит по заслугам, получив отмщение за кражу — одно из самых тяжких преступлений по воззрениям всех добрых Сунгов во всей Империи: от Хольца до Тобриана, от Норрамарка до Хустру. Заодно Ваалу-Миланэ крупными стежками зашивала сумку с помощью суровой нити, любезно предоставленной львицей-матерью, а иглу она уж имела свою, и жалела, что сумка эта уже не будет выглядеть, как раньше, и вот незадача: больше не придётся брать её с собою в путешествия, что ждут посреди будущей, долгой и счастливой жизни, залитой солнечным светом, наполненной добрыми встречами, приятными сюрпризами, хорошим обществом и прекрасным служением.
Путешественники обсудили ужасную да незавидную судьбу воришки и остались довольны справедливостью, что восторжествовала. Как только закончили об этом говорить, так сразу дилижанс остановился у большого и красивого прибывного двора Сармана. Все вышли: в Сармане дилижанс должен был сменить извозчего и лошадей, а потом ехать себе далее на запад.
Получив свою скатку, закинув сумку через плечо, осмотревшись, Миланэ остановилась возле дилижанса, вроде как для того, чтобы покрепче всё связать и осмотреть перед уходом; но на самом деле она поджидала Хайдарра, который куда-то запропастился сразу после приезда и всё не приходил. Миланэ хотела попрощаться с ним, ибо негоже уходить от всякого, кто разделял с тобой ложе, без прощания и последнего доброго слова; нет-нет, но вспомнишь всё несказанное смутными вечерами.
Он наконец-то прибежал, запыхавшись.
— Убегал по делам.
— Помоги здесь. Стяни. Да, вот так… моя благодарность. Спасибо, сильный лев Хайдарр.
— Чепуха.
Миланэ смерила его взглядом, вздохнула и посмотрела в сторону. Ещё миг — и она уйдёт, сказав «Прощай, Хайдарр».
— Миланэ, я… — вдруг схватил он её за ладонь, но остепенился, отпустил. — Может, пойдём, чего выпьем?
— Я должна попасть в Сидну до захода солнца.
— Ага… А, ну да. Миланэ, я вот что хочу сказать… — скороговоркой молвил он, будто опасаясь, что она исчезнет.
— Не надо ничего говорить, Хайдарр. Давай лучше я отдарю тебе нечто в память о мне.
— Но у меня ничего для тебя нет.
Миланэ уже хотела предложить ему обменяться клочками шерсти, у него — с гривы, у неё — с хвоста; так делают и влюблённые, и супруги, и любовники у неё в Андарии, да и не только там, а ещё и в Хустру, и в Дэнэнаи, и в Юниане, и в Хольце, да ещё много где; такое зовут «обменяться памятью» или «обменяться запахом». Многие прайды считают это дурным обычаем, особенно такие ханжи, как львы и львицы Сунгкомнаасы, ну и ничего, какая разница, что кто там думает. Она испытывала к нему симпатию, и желала оставить о себе добрую память. И теперь, если он подумает о львицах духа Сунгов нечто плохое, справедливо или нет, то пусть сразу вспомнит её, и его плохие мысли смоет волной былых воспоминаний…
— Хотя постой, — сказал Хайдарр, копошась у себя за пазухой, и торопливо кое-что вытащил под свет солнца.
— Что это? — спросила Миланэ, хотя ясно видела, что это — амулет с простым, вязаным шнуром, на котором висели большие зубы разных тварей, а посередине находился изрисованный узорами белый, круглый камешек с красной точкой посередине. Такие вещицы часто делают в посёлках на удачу или там на добрую охоту, от укуса змеи, дурного глаза и так далее и тому прочее. Миланэ помнила, что такие амулеты, как истинная юнианка, умела делать Хильзе, причём могла такой заделать чуть ли не за один присест, и мастерила их в некоторые минуты скуки.
— Бери, это тебе, на память, — бесхитростно сказал он, с почти детской искренностью протянув амулет ей в руку.
Миланэ приняла подарок и начала вертеть, разглядывая; на самом деле, большого любопытства к вещице у неё не появилось, так как не особая любительница подобных штук; ей нравится серебро, а из золота нравится белое, иногда — жёлтое, но не любит красное; её глазу приятны цветные драгоценные и полудрагоценные камни. Тем не менее, отметила, что сотворен он симпатично, тепло и без лишней вычурности, в немного странной манере, хотя вид у него был изношенный.
Есть такое очень важное умение — принимать подарки; в дисциплариях этому даже учат, это входит в уроки будущей сестры-Ашаи. Если будешь принимать любой подарок, будь то маленький или большой, без радости и с заносчивостью — значит, вредишь не только себе и дарящему, но и всему сестринству.
«Пусть возникнет радость на грани глупости, потому как всякий дар носит в себе непостижимую тайну и символизируют дар вообще, дар как идею, а все вы — дочери дара духа, дочери счастливой судьбы, запомните это», — так однажды об этом говорила наставница Ваалу-Даэльси, Ашаи с печальным, полуотсутствующим взглядом, крупного, чуть нескладного сложения, целых пятнадцать лет прожившая в далёком-далёком горном поселении в Норрамарке, имевшая трёх детей и понятия не имевшая, где они; её любимое занятие — тихое пребывание посреди любых садов, полей, лесов и гор, где она наблюдает за птицами. Даэльси есть совершенный, безупречный знаток птиц: она легко предсказывает по ним погоду, урожаи, чью-то судьбу и множество других вещей, не говоря уже о том, что может рассказать о всякой птице почти всё. Учёные, правда, не могут почерпнуть у неё много знаний: во-первых, она их терпеть не может, во-вторых, у неё для каждого вида — своё название, совершенно отличное от общепринятых и научных.
«Я — Ашаи-Китрах, а летать всё не научилась», — любила приговаривать. — «Наверное, для нас уготованы иные дары».
— Моя благодарность, Хайдарр. Прелесть, Ваал мой, он такой милый. Откуда он у тебя? — засверкали глаза Миланэ, вся она аж закрутилась-завертелась от довольства.
— Сестра дала на память. Бери.
Дар чуть не ускользнул из её ладоней — до того она удивилась, и даже чуть нахмурилась, не понимая такого странного легкомыслия с его стороны.
— Погоди… Он — от твоей сестры? Тебе разве не жаль его отдавать?
— Тебе — ничуть, — уверенно сказал Хайдарр.
— Погоди. Это слишком. Твоя сестра падёт в печаль, когда узнает, что ты отдарил амулет.
— Я еду к ней, она сплетёт ещё. Кроме того, у меня больше ничего нет, совершенно ничего. И знаешь что: наберусь наглости и попрошу подарить мне тот листок с цитатой. Когда я стану старым, негодным и ворчливым, то вытяну его из закромов, сяду на пенёк возле своего дома и буду читать.
«Настаивать, он будет настаивать, да ещё обидится, если я его не возьму. Да и потом, у него действительно ничего нету, а запахом он обменяться либо не хочет, либо не знает как. По всему, амулет для него слишком многого не значил, потому… нет, не стоит обижать, пусть уж будет так…».
— Он маленький… Там немного слов, — только и ответила дочь Сидны, удивившись такому пожеланию.
— Разве в количестве дело?
Миланэ посмотрела на него, потом молча вынула сложенный вдвое, желтоватый лист с цитатой и с книксеном отдала ему, всё ещё зажимая в левой руке подаренный амулет.
— Спасибо, — спрятал Хайдарр этот лист.
— Да хранит тебя Ваал, воин, — обняла ладонью его щёку.
— И тебя, сиятельная Ваалу-Миланэ, — дотронулся он к её щеке.