— Галлюцинация, — прошептала я в темноту, и голос прозвучал хрипло и неубедительно. — Просто нервы. Недосып. Паранойя. Слишком много виски.
Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо из метро. Черты расплывались, как дым.
“Да, высокие скулы. Да, тёмные волосы. Но у тысяч мужчин такие же. Это мог быть кто угодно. Мой воспаленный мозг просто дорисовал ему те детали, которые хотел увидеть. Клыки? Да у многих такие же зубы! Это просто абсурд. Чистейшей воды безумие…” — размышляла я, нервно заламывая пальцы.
С трудом поднявшись, я наклонилась к остаткам старого холста. Соединив уцелевшие детали, я попыталась сложить их в подобие былой картины. Я впилась взглядом в портрет, сравнивая его с призрачным образом из памяти. Сходство есть? Нет. Это просто рисунок. Ничего более.
Весь остаток дня я провела в странном оцепенении. Я не могла есть, не могла читать, не могла думать ни о чём, кроме того взгляда. Телефон, разрывавшийся от звонков коллег, был успешно выключен и откинут в сторону. Я механически переставляла вещи, протирала пыль, заваривала чай и оставляла его остывать. Тело ныло от усталости, но мысль о сне была самой ужасной из всех возможных. Ночь пришла неизбежно. Я не ложилась в кровать. Села в кресло в гостиной, укутавшись в плед, и уставилась во включённый телевизор, где беззвучно двигались какие-то люди. Я боролась со сном, как с наркотической ломкой. Веки слипались, голова клонилась на грудь, и я каждый раз вздрагивала и просыпалась от собственного крика или кошмарного образа, мелькающего в полудреме. Но потом я провалилась. Не в тот яркий, кинематографический кошмар, а в чёрную, бездонную, пустую яму. Никаких снов. Никаких комнат. Никакого его присутствия. Я проснулась от резкого света, который отчаянно пытался пробраться в мои веки сквозь щель шторы. Провела рукой по лицу, понимая, что проспала в кресле. И тут до меня дошло.
Впервые за шестьдесят три ночи мне ничего не снилось.
Облегчения не было. Только леденящая, тошнотворная пустота и нарастающее чувство чего-то неправильного. Эта тишина была страшнее любого кошмара. Она была зловещей. Предвестьем.
Глава 2. Тэйн | Охота
Тусклую комнату осветил язык пламени с зажигалки. Я поднес сигарету ко рту, затянулся и выдохнул горький дым. Сделал шаг вглубь — стук обуви раздался в тишине оглушительным эхом. Она сидела на полу. Её руки, туго затянутые верёвкой, были подвешены к изголовью кровати. Из-под густых ресниц на меня смотрели остекленевшие, пустые глаза. Она молчала. И я молчал в ответ, продолжая нашу немую игру. Опустился на корточки, кончиками пальцев зацепился за её подбородок. Повернул голову в сторону, затем в другую, любуясь. Всё-таки чертовски красивая. Девушка резко отвела голову назад, освобождаясь от моих прикосновений. С моих губ сорвалась короткая усмешка. Пальцы потянулись вверх, к её запястьям. Бордовая веревка впилась в кожу, словно ревнивая мать, которая не хочет отпускать своё дитя. Одной ладонью обхватил обе её тонкие кисти, надавил, ощущая под пальцами грубую текстуру узла, затем сжал ещё сильнее. Девушка зажмурилась.
— Неужели ты мне не рада? — нарочито медленно спросил, поднимаясь.
— Иди к черту.
— Уже пришёл… — парировал я.
Её взгляд приобрел ту самую искорку ярости. Такая беспомощная, но так отчаянно хочет казаться сильной. Её презрение ощущалось так явно и эта ненависть была самой сладкой из всех, что мне доводилось испытывать. Пальцы скользнули к поясу, отстегнули кобуру. Я вынул пистолет, привычным движением проверил обойму. Полный комплект. Смотря сверху вниз на свою жертву, я чувствовал странное, пьянящее наслаждение. Всё это было так неправильно, запретно — и оттого невыносимо приятно. Я прижал дуло к её лбу, девушка даже не дрогнула. Она лишь в упор смотрела мне в лицо, словно пытаясь разглядеть в моих глазах хоть каплю сомнения. Зря.
Выстрел.
Пуля, ударив в центр лба, на миг заставила кость втянуться внутрь, образовав чашеобразное углубление, и тут же вышла с обратной стороны, вынеся с собой наружу клочья кожи, осколки кости и кусочки мозга в сгустке тёмной крови. Я неотрывно следил за происходящим, чувствуя, как по спине бежит знакомый холодок восторга. Тишину после выстрела нарушил лишь звук капающей на паркет крови — тягучий, мерный, навязчивый. И запах. Резкий, медный запах крови и едкий, горький — пороховой гари. Её тело, такое невинное и словно невесомое, рухнуло, ударившись головой о пол с глухим, влажным стуком.