Знала бы я, как буду все проклинать через несколько часов…
Но пока жизнь прекрасна.
Без сомнений сажусь в дорогую тачку, ежусь, вдыхая аромат кожаной обивки, меха и элитных духов. Запах удачи. Глухарев рвет с места, и мы летим по ночной улице. Мимо плывут яркие витрины и огни. Гудит голова после шума зала и поздравлений. В салоне очень тихо, даже шелест одежды, когда двигается Глухарев, слышно. А еще в нос врывается резкий запах его парфюма. Тяжелый, дорогой, и мало подходящий мужчине простого типа, как у него.
Он останавливается у бизнес-центра, где у него офис. Еще здесь банкетный зал для переговоров. Уже поздно, но окна горят. Глухарев паркуется. Я выбираюсь из теплой тачки и иду, цокая каблуками по пустынной улице, ко входу.
Внутри охранник. Передо мной открывают дверь. Сзади вразвалочку надвигается Глухарев, и я тороплюсь убраться с дороги. Он входит в зал с приглушенным светом. Его там встречают трое свирепого вида мужчин.
Я немножко робею, но тоже вхожу, широко улыбаясь.
Охранник снимается с двери и выходит наружу. В здании остались только мы. Переговоры секретные. Снимаю пальто. Взгляды мужчин приковываются ко мне. Впервые с церемонии я чувствую себя неуверенно, и жалею, что у меня блестки в волосах, которые переливаются в неярком свете. Я свечусь, как новогодняя елка. Соблазнительная и притягательная.
– Сладкая, – говорит один из них.
– Миланка, накрой на стол, – велит Глухарев.
Само по себе все готово. Официанты все сделали. Остается открыть выпивку, разлить по рюмкам. Мелочи. Их я выполняю с улыбкой, хотя на душе тошно.
Я думала, мы едем на банкет, где будет кто-то еще, кроме трех незнакомых мужиков бандитской наружности и Глухарева. Они рассаживаются за столом, пока я бессмысленно улыбаюсь. У меня дрожат поджилки.
– Сигару? – предлагает Глухарев.
Тот кивает, и я тут же открываю коробку, почтительно склонившись.
Его взгляд скользит по моим грудям, которые в такой позе видны в декольте вечернего платья, как на подносе.
Он берет сигару и нюхает ее, глядя на Глухарева.
А затем засовывает мне в декольте.
Прямо между грудей.
– Паршивая, – говорит он.
Я вскрикиваю и отшатываюсь. Он берет еще одну, выбивает коробку у меня из рук и требует, глядя в глаза:
– Подбери.
Что я сделала не так? Почему он злится?
Непонимающе и испуганно смотрю на подобравшегося Глухарева.
– Милана, подожди в подсобке, – сурово бросает тот.
Быстро скрываюсь за дверью и вытаскиваю сигару из декольте. Отшвыриваю от себя с омерзением.
Меня трясет.
И чем громче они орут за закрытой дверью, тем сильнее.
Чем-то воняет, я не могу понять сразу, чем. Подношу пальцы к носу: от них несет крепким табаком. Морщусь, нужно найти салфетки, но мне страшно даже двигаться. Эта мерзкая вонь сигары до сих пор ассоциируется с тем садистом, беспомощностью и страхом…
В том, что он садист, я не сомневалась, поймав его взгляд.
И убедилась в этом позже, когда, прижав к стене, заплаканную, он запрокинул мне голову рукой, прижимаясь стальным телом, и на ушко шептал мерзости.
У него был злой низкий голос, полный сладострастия. А в списке желаний были такие вещи, которые не все проститутки за деньги согласятся делать. От его признаний просто трясло.
От ужаса я жмурилась и жарко, испуганно дышала. Его это только сильней заводило. Глухарев, злой и растерянный, жался поодаль, отсеченный охраной этого мужика. Ему не нравилось, что со мной делают, но помешать он тоже не мог. И боялся, как и я, только не показывал этого.
– Мы не можем договориться, – говорит он, продолжая тискать мою грудь под платьем, но говорил с Глухаревым. – Так что сейчас я поеду развлекусь с девчонкой. Через пару часов вернусь, надеюсь, к этому моменту ты станешь сговорчивей.
– Я никуда не поеду! – шепчу я, надеясь, что он принял меня за девочку по вызову. – Вы все не так поняли! Я не проститутка!
– Заткнись, – он запечатывает рот рукой, дальше я просто плачу, ощущая неприятные, жестокие и очень сильные руки на смятых губах.
Он все правильно понял.
Просто ему плевать, что меня привезли для украшения вечера, а не в его койку.
– Милана… Можешь съездишь с господами? – вдруг заявляет Глухарев, все взвесив.
Я заливаюсь слезами.
– Перестань, ну что ты как девочка, – говорит он торопливо. – Я щедро заплачу…
Согласие от Глухарева получено, а от меня его и не требовалось.
– Все, успокоилась, – кидает мой новый хозяин на ночь. – Водки дам, потом ничего не вспомнишь.
Он тащит меня за руку. Захлебываясь слезами, я умоляю Глухарева помочь.
– Не надо! Отпустите, – и прочее в этом духе.
Охранник Глухарева как ни в чем ни бывало выпускает нас в ночь.