Темные волосы, голубые глаза и длинные ресницы. Тим нарисовал и широкую улыбку, пытаясь показать, что мама не только красивая, но и добрая.
– Спасибо, Тим! – я бережно складываю листок и прячу в сумку. – Очень красиво. Как прошел день?
– Отлично, мам!
Пока Тим рассказывает, во что они играли и чем ужинали, мы спускаемся по ступенькам. Он совсем взрослый, через год в школу. Я с упоением его слушаю, позабыв про мужчину, который меня преследовал.
Это частный сад.
На крыльце два охранника, здесь видеонаблюдение, я чувствую себя в безопасности.
С преследованием я сталкиваюсь за воротами детского сада.
Он стоит под деревом в тени, ждет, когда выйдем. Я вздрагиваю, в первое мгновение хочу убежать, схватив сына в охапку… Но голос.
Хрипловатый, уставший, словно бы пыльный, кажется смутно знакомым. Он меня останавливает.
– Привет, Милан… Не бойся. Это я.
Что-то очень знакомое. Почти забытое.
Мужчина выходит из тени. Я вижу широкие плечи, сильное тело – вне всякого сомнения, именно он преследовал меня по аллее. Джинсы, черная кожаная куртка и по-военному коротко стриженные волосы. На нем темные очки, приспущенные на кончик носа. Хотя уже темно.
Не узнаю.
Замираю, отодвинув ребенка за себя и пристально смотрю.
– Милана…
Он снимает очки, подходит ближе.
Серьезное лицо, пронзительные глаза. Один глаз отличается: неподвижностью, странным выражением – не знаю, в чем дело, но понимаю, что имела в виду официантка.
Это он следил за мной!
– Не узнаешь? – он горько усмехается. – Я Дима Травин.
– О, боже! – я прикладываю ладонь к губам, выдыхая от страха.
Он несмело улыбается, смотрит прямо в глаза.
Даже не знаю, как узнала.
Это не тот Дима Травин, которого я помню. Уже не парень – заматеревший мужик с мускулистой фигурой. Незнакомый и чужой. А черты того парня, что сладко шептал мне на ухо «Мила-а-анка…», почти исчезли. Улыбаясь, он подходит ближе и нависает надо мной.
И я понимаю, что не так с его глазами.
Зрачок левого несоразмерно больше и не сокращается. Выглядит это страшновато. Притягивает внимание. Понимаю, почему он носит очки.
– Мама, кто это? – озадаченно спрашивает Тим.
Совершенно без страха. Он вообще бесстрашный мальчик.
Мне нечего сказать. Я молчу. Горло пересыхает от страха, и не дай бог, нас увидят вместе!
– Ну, привет еще раз, Милана?
– Не ожидала тебя увидеть… Мне говорили, ты воюешь.
– Кто?
– Отцу твоему звонила, – боже, зачем я говорю это. – Давно еще. Он сказал, ты в армии, подписал контракт. Мотаешься по горячим точкам. Ты вернулся…
– Вернулся.
Кольцо жжет безымянный палец.
Я пытаюсь совладать с мыслями. Как испуганные птички, они прыскают во все стороны. Я не была его девушкой, не обещала ждать. Когда он уходил, мы расставались навсегда. Но в незнакомом вопросительном взгляде мне видится укор.
Автоматически крепко сжимаю ручку сына.
Димка смотрит на него.
Затем мне в глаза, и внутри все обмирает от этого странного взгляда.
Какого хрена ты пришел! – злюсь я. Когда время уже закончилось, и ничего не изменить! Почему сейчас, когда я сумела наладить жизнь, спасти себя и своего ребенка! Когда смирилась с этим!
От его взгляда ворочается боль в душе, которую я привыкла не замечать за годы.
Ничего не исправить!
Его здесь убьют. И дело не только во мне. Его убьют здесь! А может быть и меня с Тимом, если всплывет правда!
– Дим, уезжай, – тихо прошу я.
– Я знаю, что ты замужем.
Слова падали, словно камни.
– Знаю, за кем.
Ну и что, чего ты хочешь, весь город знает, чья я жена!
– Извини, Дим, – голос дрожит, а я пытаюсь сдерживать бурю эмоций: страх, боль, вспыхнувшую, как птицу феникс надежду, любовь и ненависть в одном флаконе! – Тогда тебе лучше уйти. Так получилось. Нам больше не по пути. Не ищи со мной встреч.
Я говорю искренне, пока болит сердце.
Вспоминаю как, уже беременная, рыдала в подушку, рвала волосы, звонила его отцу, надеясь на чудо.
Чуда не случилось.
Столько воды утекло, но сейчас я ощущала то же чувство отчаяния и одиночества, что и на третьем месяце, а жизнь не обещала ничего, кроме сложностей…
– От кого ребенок? – спрашивает он, снова глядя на Тима.
Прямо при Тиме! Как будто не понимает. Сыну пять, но он смышленый малыш. А в разговоре не участвует не потому, что не понимает, о чем речь, а потому что хорошо воспитан.