Я смотрю в левый зрачок. Как и вчера, он больше правого и не меняет размер – не расширяется, не сокращается на свет. Словно зафиксированный.
– Что у тебя с глазом?
– Это называется анизокория. Травма в результате контузии.
Он говорит глухо, но ровно.
Глаз выглядит незрячим.
– Ты не видишь им?
Дима не отвечает. Берет за руку повыше локтя, его прикосновение нежное, но сильное.
– Тебе нельзя здесь находиться, – мягко говорю я. – Глухарев может убить тебя. Я не преувеличиваю.
– За что?
Он спрашивает всерьез. Верит. Я не хочу говорить. Боюсь до ужаса, но другого выхода нет. Наклоняюсь так близко, что между нашими губами почти не остается пространства.
Приподнимаюсь на цыпочки, чтобы дотянуться до уха. И Дима мне помогает, обхватывая талию. Я дрожу, но теперь не от страсти, а от страха. Произношу всего три слова. Три.
– Они убили их, – и снова смотрю в глаза.
Мне больше нечего добавить. Но он поймет. Дима поймет все, он не дурак. И прекрасно помнит, что было той ночью перед нашей сладкой близостью.
Он внешне спокойный, но мимика его выдает. Легкое движение бровью, наклон головы. Он словно безмолвно спрашивает: я не ослышался? Я киваю.
– Я понял, – он гладит руку, от этого ощущения по телу разливается удовольствие. Как это приятно… – Понял, Милана.
– Я боюсь его.
Кого – «его» – тоже не уточняю. Дима кивает, он понял. Впервые за шесть лет становится легче просто от того, что я могу это кому-то сказать. Признаться, что я боюсь Глухарева. На сердце становится так легко, словно оно невесомое.
Я смотрю под ноги, на свои модельные туфли. Пальцы белеют, так крепко я сжимаю ручки сумочки.
– Посмотри на меня, – просит он, и пальцем поднимает подбородок.
Так же он смотрел на меня в машине.
Когда спас меня.
Увез в безопасное место и смотрел, словно спрашивал: ну, и что мы будем с тобой делать? Под тем взглядом я ощутила, как промокает мое нижнее белье. Он смотрел прямо, с интересом, и спокойной страстью. И я остро ощущала, что наедине в машине со своим спасителем, а вокруг темнота и никого нет. Только он и я.
Я вспоминаю, как медленно и старательно делаю ему минет в машине. Я хочу его до судорог внизу животу, сгораю от желания, мне хочется кататься, как кошка и просить: возьми меня, милый. Но сначала минет. И я делаю это, надеясь, что после он продолжит и разложит меня хоть на капоте, хоть на траве. Он молодой и раза ему не хватит. Особенно со мной. Он наслаждался мною всю ночь. На моем теле остались засосы, а на запястье в одном месте синяки – слишком сильно сжал пальцы, когда в очередной раз кончил.
И это, собственно, все, что нас связывает. Еще наш ребенок – логичное продолжение той ночи. От воспоминаний я и сейчас ощутила, что увлажняюсь, пока он смотрит мне в глаза.
– Зачем ты звонила после моего отъезда? Шесть лет назад.
На коже появляются мурашки. И сказать нечего. Потому что сказать, что Тим – его сын, я не могу. При мысли об этом отнимается язык, а перед глазами начинают летать мушки, как перед обмороком. Я не могу. Просто не могу произнести это вслух, словно Глухарев незримо стоит у меня за спиной.
– Не помню… – опускаю глаза, а он снова вынуждает смотреть прямо.
– Милана, скажи правду. Тим – мой сын?
У меня кружится голова, словно я вот-вот упаду. Даже шатаюсь, но Дима твердо держит меня за спину. А затем, не дожидаясь ответа, целует в губы. И я больше не могу стоять, колени подгибаются. Я открываю губы навстречу, и мы сливаемся в сладком поцелуе, от которого с телом происходит что-то непонятное. Во всем теле появляются покалывания, и я куда-то уплываю. Далеко-далеко, качаясь на волнах этой страсти.
Дима отрывается от моего рта. Но не убирает ладонь с затылка. Вторая лежит на талии. Я взволнована, перепугана, но по жилам разбегается кровь, голова шальная.
– Отпусти, – молю я, и бегу по тропинке к выходу из оранжереи. У меня размазана помада, растрепаны волосы, щеки горят от румянца, прежде чем возвращаться на работу, нужно привести себя в порядок и успокоиться.
Я выбегаю из оранжереи, он не преследует меня. Вижу у выхода из сада как мелькает черная спина собаки, и на мгновение кажется, что это Юлькина Клео – я шарахаюсь в сторону, перепуганная, что подруга здесь и все видела. Но собака выбегает наружу, и я иду следом, вспомнив, что Юлька на работе. Это другая собака, просто показалось.
Я сворачиваю по улице и захожу в небольшой торговый центр. Ищу туалет и запираюсь в кабинке. Достаю зеркальце и рассматриваю побледневшее, с красными пятнами румянца, лицо. Глаза горят, помада размазана…