Он видит в толпе еще каких знакомых, и тащит меня к ним. Я скучаю, пока они обсуждают дела.
– … я Соболевскому сказал, чтобы он завалил пасть и валил с моей территории. Еще раз поймаю, заберу деньги и сожгу машину, идиоту.
Я тоскливо смотрю по сторонам.
– Он здесь, – отвечает ему.
– Соболевский здесь? – подбирается Глухарев. – Я с ним потолкую.
О, нет.
– Да расслабься. Не порть юбилей. В другой день, иначе наш дорогой друг обидится.
На лице Глухарева словно сгущаются тучи. Он выбирает между «разобраться» и «уважением к юбиляру», и не может сделать выбор. Залпом выпивает коньяк, и стоит, шатаясь, с красным лицом.
– Сука, – говорит он, налитые кровью глаза фокусируются на враге.
Соболевский в белом костюме поздравляют со своей разнузданной подружкой юбиляра. Травина не видно. Но он где-то рядом, в толпе. Мимо пробегает официант, задевая Глухарева плечом, и это вызывает взрыв гнева.
– Ты куда ломишься, холуй! – орет он на перепуганного парнишку.
Все ясно.
Сливает гнев.
– Пошли к твоему начальнику! – шипит мой муж, схватив парня за шиворот, пока тот лопочет извинения.
Я не вмешиваюсь, во-первых, бесполезно, жену он слушаться, да еще и на глазах у всех, не станет. Во-вторых, мне же и достанется.
Пинками гонит официанта вперед, пока к ним не подбегает администратор зала. Это молодая девушка, и что делать с моим мужем, она не знает – сама его боится.
– Мы приносим извинения, – ломая руки, заверяет она. – Прошу вас, примите от нас в подарок бутылку коллекционного коньяка.
Так вымаливают прощение не у всех. Просто она знает, кто мой муж.
Глухарев добреет, пинком вышвыривает официанта, и откупоривает преподнесенную бутылку. Я приношу тарелку с легкими закусками: лимон, оливки, тонко нарезанная рыба.
Его уже шатает, а останавливаться он не собирается. Он самый пьяный среди гостей и скоро его сшибет с ног. Знаю, потому что уже видела. В короткие запои Глухарев уходил, когда плохо шли дела в бизнесе или что-то серьезное случалось. Не знаю, в чем дело на этот раз, но явно что-то произошло.
– Пойдем подышим, – хрипит он, направляясь к выходу.
На ходу достает пачку сигарет. Едва не снося косяки, Глухарев вываливается наружу и закуривает, вися на углу. Сам стоять он уже не в силах.
– Саш, позвать кого-то? Может посадить тебя в машину?
– Рот закрой, – советует он.
Жадно прикуривает и пялится бессмысленными глазами на огни города. Я смотрю на него со стороны и пытаюсь побороть отвращение. Ну, хотя бы сегодня мы будем спать по отдельности. Когда он так напивается, ни на что больше не способен, кроме как упасть замертво и лежать до утра. Как же я его ненавижу.
– Сука ты, Милана, – вдруг говорит он, и сердце жжет от обиды.
Ну что я ему сделала на этот раз, устало думаю я. В чем теперь начнет обвинять.
– Лицо, как у куклы. А сука конченная. Плевать ты на меня хотела.
Я не спорю. Молчу, чтобы еще и самой не досталось, как тому невезучему официанту. Ну да, я его не люблю. Но он всегда это знал. И раньше его это не беспокоило никогда, кроме как в моменты пьянства.
Он отшвыривает окурок, и идет обратно. Спотыкается об ступеньку, плечом врезается в косяк и сползает на пол прямо в проходе. Ему кидаются помогать. Какая-то женщина вскрикнула, когда он свалился прямо перед ней, замычал, еще и попытался проползти. У меня пунцовые щеки. Водитель еле поднимает его на ноги:
– Едем домой, Милана Николаевна?
Глухарев что-то возмущенно горланит. Он намерен продолжить банкет. Я старательно отвожу глаза от участливых людей вокруг.
– Нет.
– Отведем наверх? – предлагает подбежавшая администратор.
– Давайте.
Они тащат Глухарева, который продолжает требовать выпивку, я иду рядом. Мы поднимаемся на второй этаж, открываем стандартный двухместный номер. Кажется, придется задержаться до утра… Черт, нужно звонить няне. Или поеду домой одна, а он пусть отсыпается.
Глухарев еле передвигает ноги, но продолжает требовать алкоголь. Водитель бережно укладывает его на кровать.
– Милана Николаевна, буду ждать на парковке.
– В холодильнике минералка, фрукты, шампанское и закуски, – на прощание говорит администратор.
– Спасибо.
Все уходят. Я остаюсь наедине с Глухаревым, который лыка не вяжет, но продолжает говорить с закрытыми глазами, лежа на спине. Руки с толстыми пальцами лежат на груди, ноги свисают с кровати.
Я тяжело дышу и с усталым презрением смотрю на него. Мне хочется накрыть его подушкой и подержать так. Но все, что я делаю, выхожу из номера с густой вонью водки и перегара.
Я стою, глядя на бирюзовый бассейн внизу. Какого хрена он так напился… Мне стыдно за мужа, но я привыкла держать лицо. Это не первая публичная выходка. Бывало и хуже.