– В штат тебя пока оформлять не буду. Пусть будет… пробный период. Оплачиваемый, конечно. Завтра подходи в офис к девяти, введу в курс дела. Это аванс.
Он передает стопку сложенных купюр. Травин на взгляд прикидывает сумму – некисло.
Деньги он, подумав, берет.
Предложение интересное. В городе он собирается задержаться, и работа нужна – не только из-за денег. Нужно оглядеться, понять, кто чем дышит… Нужны время, деньги и связи. Работа у Соболевского подходит по всем пунктам.
– У тебя проблемы с Глухаревым?
– А у кого с ним нет проблем? – Соболевский смеется как голливудский актер, сверкая красивыми зубами. – Ну ничего, мы с ним разберемся. Жду в девять.
На прощание они жмут руки, и Травин поднимается за девушкой на второй этаж.
– Выезд в двенадцать, но вы об этом не беспокойтесь, – она впускает в номер. – Постельное сейчас принесу.
Номер одноместный.
Дима швыряет сумку в угол, осматривается. Здесь уютно, хорошая мебель. Обстановка в бежевых тонах, темно-красные шторы до пола, на прикроватной тумбе торшер с красным абажуром.
Он бросает на кровать скудные вещи, и идет в ванную.
Сбрасывает куртку: так и есть, на ней прореха длиной с ладонь.
Изворачивается, пытаясь увидеть бок. В левом глазу плавают тени – он различал свет, но остальное только силуэтами.
Врачи говорили, может дойти до полной темноты.
Гарантий никто не дает.
Бок щиплет. Ничего серьезного, просто глубокая царапина. Не сколько убить, сколько испугать хотели. Парой горстей воды он промывает рану и закрывает полотенцем.
В дверь стучат.
– Да?
– Постельное, – раздался голос девушки с ресепшен. – Можно?
Он впускает ее, улыбается – девушка вопросительно поглядывает на него, не понимая, чего он полуголый прижимает полотенце к боку. Лучше бы буянил, как все, и водил девок в гостиницу.
– Тебя как зовут?
– Таня.
– Есть аптечка, Таня?
Она быстро застилает кровать, затем приносит аптечку.
– Вам помочь?
При мысли, что ее пальчики будут прикасаться к телу, прошибает до самого нутра. Лучше ты меня не трогай, Таня…
– Нет.
С аптечкой уходит в ванную, обрабатывает, чтобы остановить кровь и ждет, чтобы царапина подсохла. Затем падает на кровать, глядя в потолок.
Не может спать.
Из головы не идет Милана.
Волосы и треугольное лицо, синие глаза из-под челки. Как она испугалась, его увидев… Здесь никто не рад его видеть. И она не исключение. Но именно ее влажные глаза и искусанные губы будили воспоминания о той ночи. Он о ней, королеве красоты, которая ездила только на лимузинах и дорогих тачках, даже мечтать не смел. Как и многие. На таких девочек своя очередь из упакованных мужчин.
Как она была прекрасна…
Он вспоминал ее раздвинутые колени, сулившие неземное блаженство, порванное платье Миланы, спущенное до пояса и голую грудь со сладкими вишневыми сосками. Ее приоткрытые губы и манящий взгляд. Все ее тело было совершенным, словно выточенным искусным скульптором из мрамора. У него были девочки после, но таких – никогда. Она лучилась красотой и сексом, не прилагая к этому усилий. Ее хотелось сжать в охапку, целовать, трахать, что он и делал всю ночь.
Она все еще такая.
Превратилась из девочки в женщину, стала слаще и воспоминания что он эту шикарную женщину уже трахал, сводили с ума. Словно когда-то она была его, и он ее потерял.
Он стал первым у нее, и в какой-то мере считал себя единственным.
И эта сука Глухарев на ней женился.
Еще быков своих к нему подослал. Травин думает о том, что, возможно, сейчас Глухарев ложится в постель со своей женой, занимается с ней сексом, и внутри растет волна гнева.
Нет, он ее не забыл.
И после того, как увидел, чувства горели с новой силой. Лучше бы и не приезжал.
Она не просто испугалась, она гнала его, отрезая возможности для еще одной встречи. В конце концов, ее можно понять. У них нет ничего общего, а за помощь она отблагодарила давным-давно своим телом.
Теперь этим телом пользуется другой.
Будь проклят тот день, когда пришлось подписать контракт. С ней нужно встретиться еще раз.
Или лучше сделать это с Глухаревым и поговорить по-мужски?
Глава 4
Милана
Колыбельную обрывает хлопок входной двери.
Я настороженно смолкаю.
Муж.
Замечаю, что Тим неосознанно сжался и, ласково улыбнувшись, треплю по голове.
– Спи, сынок, – поправив одеяло, выхожу из детской.
Мне не по себе. После встречи с Димкой сердце замирает от страха.
Ему же наверняка донесли.
Глухарев раздевается в коридоре с мрачным лицом. Губы сжаты, брови нахмурены и взгляд – как игла. Злится, но на кого? На меня? На Димку?