Немного свободного времени было в тихий час. Пока мальчик спал в кроватке, я сидела рядом, читая книгу или переписываясь с подругами. Или оставляла радио-няню и спускалась к Тамаре на кухню, чтобы выпить чаю и просто поболтать.
Потом была вечерняя прогулка, занятия, спокойные игры перед сном, ну и сам сон.
Уложив Влада, я сидела в детской, не высовываясь. Нет, меня никто не загонял туда силой, не запрещал выходить. Я сама не выходила, потому что было не по себе.
Я чувствовала себя странно уязвимой. В груди постоянно звенело от напряжения, и тревога ни на миг не покидала моих мыслей. Хотя с чего бы это?
Я на хорошей работе, с прекрасным ребенком, у которого хоть и хмурый, но вполне себе адекватный отец, который не требует от меня ничего свыше договора. Нет ни фривольных взглядом, ни знаков внимания, которые можно было истолковать неправильно.
Даже наоборот, меня не покидало чувство, что Бессонов как будто наоборот отстраняется и старательно держит дистанцию. Никаких лишних разговоров, ничего.
Если мы сталкивались с ним в одном помещении, он делал вид будто не замечает меня: продолжал читать новости или смотреть в окно, развернувшись ко мне спиной.
А может и правда не замечал? Может и правда то, что было за окном или на печатных страницах казалось ему интереснее меня?
Вместо радости по этому поводу я испытывала досаду.
Бессонов так настаивал, чтобы я работала в него круглосуточно, а теперь относился словно к невидимке. Так и должно быть? Или я просто схожу с ума?
Атмосфера в доме накалялась. Не было ни ругани, ни скандалов, и в тоже время казалось, что искры бегали по полу и стенам, взбирались по шторам и перескакивали на открытые участки тела.
Напряжение ширилось, и я никак не могла понять в чем дело. Почему сердце гремело так странно, а дышать в присутствии Тимура становилось неожиданно больно.
В голове полная сумятица, кисель с которым непонятное что делать. То ли махнуть рукой, списав на стресс от переезда в чужой дом, то ли начинать бегать в панике и лечиться.
Слишком все странно и непонятно.
И Бессонов, сколько бы ни отворачивался, сколько бы ни делал вид будто не замечает меня, был далеко не так спокоен, как могло показаться на первый взгляд,
В нем кипело. Как будто он тоже еле держался, балансировал на грани, на самом острие стального лезвия.
Это становилось настолько осязаемым, что невозможно игнорировать. Душило, пугало и в то же время вызывало огненный тайфун.
И с каждым днем это ощущение становилось все сильнее и сильнее. Я будто сидела на вулкане, который вот-вот должен был рвануть.
Я запуталась.
Еще Ольга нагнетала. Звонила мне по сто раз в день, спрашивала все ли со мной в порядке, как будто тоже чувствовала приближение чего-то.
К пятнице я не выдержала, и решила поговорить с Бессоновым, пока тот не ушел на работу.
— Тимур Андреевич, — я настигла его уже на крыльце.
Услышав мой голос, он остановился, замер словно натянутый перед броском ягуар.
— Да?
— Вас устраивает как я работаю?
— Более чем, — ответил он, не меняя положения,
— А мое присутствие в доме вас не раздражает?
Бессонов все-таки обернулся:
— С чего такие вопросы?
— Я чувствую, что что-то не так, — севшим голосом произнесла я.
Его взгляд, напряженный и внимательный, не оставлял поля маневра и возможности спрятаться. Пронзал насквозь, выискивая слабые места и вскрывая то, что я бы хотела скрыть.
— Что-то не так? — едва заметно усмехнулся он, и в этой усмешке не было ни грамма веселья. Только что-то темное, обволакивающее, лишающее возможности дышать и сил к сопротивлению.
— Если вам есть, что сказать— просто скажите, — прошептала я, не в силах отвернуться.
Он медленно, не отрывая от меня взгляда, подошел ближе. Я стояла на ступеньку выше, и наши лица оказались на одном уровне.
— Это невыносимо, да Ксения?
— Я не понимаю, о чем вы, — ноги ослабли и налились, и я вынуждена была ухватиться за перила.
Бессонов оказался так близко, что я смогла рассмотреть рисунок на темной радужке.
Так близко, что мне показалось, будто меня сейчас поцелуют.
— Я так больше не могу, — глухо произнес он, так и не прикоснувшись ко мне. — надо с этим что-то делать…
Я задыхалась от смятения и неожиданного страха. Струна внутри меня натянулась до такой степени, что застучало в висках.