— Легко не отдавать, когда ты большой, сильный и можешь заставить. А что делать мне? Ну вот начнем мы все заново, и что дальше? Ждать подвоха каждый день? Думать, а с кем ты празднуешь очередную победу в бизнесе? Или кого решил использовать, чтобы скинуть напряжение? Или покорно принимать это? А может радоваться? Говорить себе: ничего страшного, рогом больше, рогом меньше, зато муж доволен? Этого ты от меня ждешь? Быть довольной любым раскладом, мириться с тем, что ты мужчина и имеешь право, а я женщина и поэтому должна терпеть?
— Я не хочу, чтобы ты терпела. Я хочу, чтобы ты была счастлива. И сделаю для этого все, что смогу.
— И прошлое перепишешь? Сотрешь из памяти ту картинку, на которой твоя рука сжимает чью-то белую жопу?
Он сморщился так, будто его сейчас стошнит:
— Блин, Ксения…
— Что Ксения? — поинтересовалась я с циничной улыбкой, — не нравится правду слушать?
— Э то…, — потер щеку, совсем как провинившийся пацан, — этого не должно было случиться
— Согласна. Не должно. Но спасибо мужу затейнику случилось. И просто так, по мановению волшебной палочки никуда не исчезнет.
— Не надо никаких палочек. Сам сломал, сам и чинить буду.
— Угу. Охотно верится. Тот еще ремонтник.
— Я люблю тебя, Ксень, — просто сказал Бессонов, не понимая, как больно впиваются в тело его слова, — Люблю так, что сдохнуть хочется, если тебя нет рядом. То, что я тогда, с этой Верой — это помутнение рассудка какое-то.
— Не прикрывайся всякими помутнениями, провалами, ретроградными меркуриями и прочей ерундой. Измена — это всегда осознанный выбор, Бессонов. Это выдвижение своих желаний выше чувств и жизни другого человека, выше обещаний, выше доверия. Это уверенность в том, что ты весь из себя такой особенный, прекрасный и вообще настолько охрененный, что имеешь право. Уверенность, что ничего страшного в этом нет. Подумаешь кого-то за белую жопу похватал, подумаешь скачки устроил за закрытыми дверями вспомогательной комнаты возле конференц-зала.
— Ксень, не было никаких скачек. Я могу поклясться чем угодно.
— Не утруждайся. Как ни странно, я тебе верю, — Я поймала себя на мысли, что действительно верю, что у него ничего не было с этой Верой, что она пустышка, просто подвернувшаяся под руку в момент слабости, — но от этого не легче. Ты предал меня. И сам прекрасно это понимаешь. Как и то, что сейчас давишь на меня, вместо того чтобы дать свободу.
Глава 20
А ведь когда-то казалось, что я взрослый самодостаточный мужик, который имеет право на спокойствие, уединение, личные границы и пространство.
Вот тебе, пожалуйста. До хрена и пространства, и уединения, и всего остального. Да только удовлетворения ноль, и так тошно, что выть хочется.
Все-таки у судьбы очень жестокие методы воспитания. Не ценил? Выкобенивался? Ставил свое «я» выше остальных? Пф-ф, хрясь лопатой по башке, чтобы корону поправить и нет проблем.
Теперь вот такая прогулка в парке, рядом с колючей, словно морская звезда женой — уже кажется счастьем.
Я прекрасно понимал, что у нас все на грани, что, если позволю, она просто уйдет. Лимит доверия и прощения исчерпал и дальше только ампутация на живую.
Ксения выдержит. Она сильная. Переживет.
Что бы ни случилось, расправит плечи и пойдет, дальше не оглядываясь на всяких никчемных неудачников, посмевших нанести обиду.
Только вот хрен она куда уйдет. Не отпущу. Моя.
И я сделаю все, чтобы она была счастлива. Чтобы каждый ее день начинался с уверенности в том, что все будет хорошо. Что рядом именно тот мужчина, которые ей нужен. То, кто защитит, разведёт руками грозовые тучи и не предаст.
Прошлая ошибка слишком дорого мне стоило. Я вынес из нее жестокий урок, и больше не собираюсь допускать ошибок.
Ксения и Влад — моя жизнь. Семья, ради которой я готов на все.
Жаль только, что чтобы это понять, мне пришлось почти потерять.
— Чего ты хочешь от меня Бессонов? — спросила Ксения, присаживаясь рядом с Владом на корточки и отряхивая его варежки, — Прощения за тот инцидент с голыми трясущимися телесами у тебя на коленях? Прощаю. Что поделать, страсть, гормоны, пресловутое мужское «я самэц, мне можно». Тут уж не до клятв верности, успеть бы бойца вовремя расчехлить.
— Ксень, прекрати!
Ее слова были такими хлесткими и в то же время циничными, что у меня невольно закалило щеки. Да какое там закалило! Взрослый мужик бездарно покраснел.
— Ну что ж ты так застеснялся Тимур. Не чужие ведь люди, — а глаза такие холодные, что «не чужие» звучало как самая жуткая издевка.