Тень часового, маячившего под окном, в которое мушкетеру удалось выглянуть, пододвинув к нему табурет и приподнявшись на носках, неопровержимо свидетельствовала о том, что его бдительно стерегут. Второй часовой, очевидно, охранял двери.
Итак, фортуна окончательно повернулась к нему спиной. Мушкетер поступил так же - он улегся на жесткий тюремный топчан, завернулся в плащ и, отвернувшись от окружавшей его мрачной действительности, попытался заснуть.
Глава седьмая
Петля еще не затянулась
- Я хочу поговорить с этим человеком, - сказала Камилла. Да будет позволено нам и в дальнейшем называть мадемуазель де Бриссар именно так, несколько фамильярно, в интересах краткости.
- Я хочу поговорить с этим человеком, - сказала Камилла, обращаясь к сержанту, возглавлявшему конвой.
- Мы подождем, мадемуазель, - ответил тот.
- Как вас зовут? - спросила Камилла, воспользовавшись паузой в причитаниях Планше.
- Кого, меня, сударыня? - Планше не сразу понял, что эта девушка, по всей видимости, имевшая право разговаривать с сержантом повелительным тоном, обращается именно к нему.
- Да-да, вас. Ведь это вы - слуга того дворянина, которого увели в тюрьму, не так ли?
- Увы, сударыня, это правда.
- Итак?
- Ах, меня зовут Планше, сударыня. Я родом из Пикардии. Не знаю уж, увижу ли я когда-нибудь родные края...
- Послушай, Планше! Ты в состоянии прекратить свои жалобы и рассказать мне о своем господине?
- Сударыня, - отвечал Планше, несколько уязвленный тем, что эта молодая особа позволила себе вполне прозрачно намекнуть, что он ведет себя не по-мужски. - Если бы вы знали этого человека, как знаю его я, вы бы рыдали без остановки до конца своей жизни! Нам с господином д'Артаньяном, продолжал Планше, воодушевляясь, - угрожали шпаги и мушкеты, от нас пытались избавиться при помощи отравленного вина и наемных убийц, и мы прошли с ним бок о бок через все эти опасности. Сам кардинал Ришелье ничего не сумел с нами поделать, и вот... я остаюсь в одиночестве, в плену, а господина д'Артаньяна уводят на виселицу. И ради чего? Ради лишней недели осады города, который все равно больше не продержится. Ах, несчастный я, несчастный, несчастный господин д'Артаньян!
Непредубежденный читатель, возможно, найдет в некоторых высказываниях Планше небольшие преувеличения, особенно в той части, где славный малый говорил о себе. Мы же склоняемся к тому, чтобы приписать вольности, которые он себе позволил, тому состоянию экзальтированности или аффекта, как сказали бы сейчас, в котором находился бедняга.
Камилла была до крайности заинтригована его словами, полагая, что, если слуга говорит хоть половину правды, д'Артаньян и впрямь является человеком с незаурядной биографией. Отметим также, что девушка хорошо поняла, что гасконец всего лишь на год или два старше нее.
- Отойдем в сторонку, Планше, и ты расскажешь мне о себе и о своем господине, - понизив голос, обратилась она к нему.
Затем Камилла отвела его на расстояние, достаточное для того, чтобы их дальнейший разговор не был услышан сержантом и солдатами.
- Ну же, говори! - нетерпеливо потребовала она. Планше нельзя было отказать в сообразительности. Он понял, что эта молодая особа, пользующаяся большим влиянием, вряд ли стала бы расспрашивать его с таким интересом только для того, чтобы наблюдать завтрашнюю казнь, имея исчерпывающую информацию о личности казнимого. Волнение девушки свидетельствовало о том, что тут замешано другое, более естественное чувство. Сообразив, что его рассказ может принести пользу хозяину, хотя еще и не понимая - какую, Планше не поленился расписать козни кардинала и миледи, направленные против его господина.
Однако хитрец Планше вполне обоснованно умолчал о несчастной г-же Бонасье, обнаружив себя знатоком женской натуры. Зато он в ярких красках описал путешествие в Лондон, не преминув отметить, что впоследствии ему одному пришлось совершить туда еще одну поездку исключительно с целью уберечь лорда Бэкингема от руки наемного убийцы и, следовательно, он, Планше, с полным основанием может считаться другом и соратником ларошельцев, что, собственно, и подтвердил комендант этого достойного города, отпустив его обратно на фелуку.
Рассказ Планше возымел свое действие. Щеки Камиллы порозовели, а сердце забилось гораздо чаще, чем это случается по обыкновению. План созрел в ее головке в считанные минуты.
- Хочешь помочь своему господину? - быстро спросила она, кинув взгляд на стражу и удостоверившись, что солдаты не могут слышать ее.
Планше утвердительно кивнул головой.
- Сейчас стражники отведут тебя обратно на фелуку. Есть ли на ней кто-либо, на кого ты можешь положиться?
Планше снова утвердительно кивнул головой, вспомнив, что Гримо не позволили сойти на берег и он остался на "Морской звезде".
- Отлично. Стража будет стеречь тебя и капитана, возможно, помощника. За всеми матросами им не уследить - люди в Ла-Рошели очень устали. Пусть твой товарищ незаметно проберется в город и найдет кантора в церкви, расположенной неподалеку от ратуши, на городской площади. Если кантора там не окажется, церковный сторож объяснит ему, как отыскать его дом, - он живет всего лишь в нескольких минутах ходьбы оттуда. Пусть твой товарищ назовет мое имя - оно послужит пропуском - и попросит кантора быть у входа в церковь около...
Тут Камилла приблизилась к Планше и остальную часть своих указаний сообщила ему на ухо. После этого девушка, не прощаясь, повернулась спиной к удивленному Планше и подошла к сержанту.
- Можете увести этого человека. Он меня больше не интересует, сказала она и удалилась с высоко поднятой головой.
- Красивая дочь у господина коменданта, - заметил один из стражников, глядя ей вслед, но взгляд сержанта тут же заставил его сделать вид, будто он и не думал что-либо говорить по этому поводу.
Сержант взял Планше за локоть, и маленькая процессия отправилась в гавань.
***
Когда комендант Ла-Рошели проснулся, уже вечерело. Не теряя времени, градоначальник приказал привести к нему капитана фелуки, до сих пор томившегося под стражей в полном неведении относительно своей дальнейшей участи, равно как и участи, постигшей д'Артаньяна.
- Ваше имя? - спросил комендант, как только капитан был приведен к нему и они остались наедине.
Впрочем, стражники находились за дверьми кабинета и могли явиться по первому зову коменданта.
- Якоб Ван Вейде, капитан фелуки "Морская звезда" к вашим услугам, сударь.
- Не могли бы вы подробнее рассказать мне о том, как ваш пассажир... кажется, его зовут шевалье де Кастельмор, не так ли?..
- Правильно, сударь.
- Как он оказался у вас на борту?
- Он сел на корабль в Портсмуте, как я уже объяснял вашему офицеру, чтобы я отвез его в Биарриц, а так как мы идем... виноват, сударь... так как мы шли в Сантандер - я согласился.
- Он, наверное, хорошо заплатил вам, любезный капитан Ван Вейде?
- Мы поладили на двадцати рейксдалдерах <Старинная голландская монета, равная 2,5 гульденам>.
- Неплохо, если принять во внимание, что вам было по пути.
- Именно об этом я и подумал, сударь.
- Что же этот гасконец мог делать там, в Англии?
- Об этом мне ничего не известно, сударь.
На лице коменданта появилась насмешливая улыбка.
- В таком случае, господин Ван Вейде, мне известно гораздо больше, чем вам.
Так как фламандец продолжал молчать, комендант продолжал:
- Мне, например, известно, что гасконский дворянин, лейтенант мушкетеров короля, называющий себя де Кастельмором, заслан в Ла-Рошель по приказанию Ришелье. Что вы на это ответите, любезный капитан?
Фламандец по-прежнему невозмутимо пожал плечами.