Пока я шла по деревянной пристани, у меня от ужаса сковывало все внутри. Мозг коротило. в какой-то момент я даже думала, что не выдержу больше: психану, развернусь и сбегу! Так быстро и так далеко от этой гребаной воды, как только сумею, но…Рома повернулся ко мне.
У него прекрасные, ярко-голубые глаза, которые в этот момент казались еще большее сочными, еще более счастливыми. Они были наполнены любовью и нежностью, восторгом и таким…безудержным желанием меня порадовать. Он ведь не сказал, куда мы едем. Он хотел устроить мне сюрприз, и любая другая на моем месте просто скакала бы вокруг от счастья, как горная коза по каменистым утесам — и это действительно понятно. Шикарный курорт, лучшее бунгало, потрясающий сервис, а виды?
Как же тут красиво…
И разве он мог знать? Что у его жены по поводу воды пунктик, похожий на незаживающую рану внутри воспаленного сознания. На нее ни заплатку не наложишь, мазь не намажешь. С ней не сделаешь ничего; порой наши травмы остаются с нами до конца наших дней, а если их нанесли родители? Так тем более…
Боже…
Как бы мне хотелось сейчас быть не собой…
Я закрываю лицо трясущимися руками, а его нежные ладони сжимают мои плечи. Дует теплый, соленый ветерок, а у меня соль не только снаружи, но и внутри…
Почему я такая?...
- Малыш, ты чего? - хрипло спрашивает он, оставляя ласковый, невесомый поцелуй на плече, - Что-то приснилось?
Киваю пару раз.
Рома медлит, дает мне немного времени.
- Хочешь рассказать?
Хочу ли я ему рассказать? Нет! Ни за что…
Он знает, что у меня в детстве все было непросто. Знает, что с отцом своим я связи не поддерживала никогда, а всегда держала максимально возможную дистанцию. Но он не знает деталей. Я не хотела ему рассказывать.
Никогда.
Это не про доверие момент; это не про отсутствие связи, близости, защищенности. В Роминых руках я всегда ощущала и ощущаю себя в максимальной безопасности, как будто в коконе нахожусь от всего мира. Но я не хочу ему рассказывать…
Во-первых, стыдно. Как бы это мелко ни звучало, но мне безумно стыдно за то, каким был мой отец. Каким ублюдком он на самом деле являлся! Особенно когда я вижу его отца и не вижу в нем ни капли того же уродства. Николай Петрович превосходный человек, и отец тоже очень хороший. У них с Ромой тонкая связь, доверие, полное принятие. Они вместе шутят о том, о чем понимают только они вдвоем. Разговаривают. Рома спрашивает его совета, а Николай Петрович с охотой ему помогает. И мое молчание, это…как своеобразный стыд за то, что в моей жизни такого никогда не было…
Во-вторых, я просто не знаю как сказать. Казалось бы, что может быть проще? Но слова не идут. Я их попросту забываю. Мне удалось кое-что рассказать ему, и этого уже много. Ни один в жизни человек не знает столько, сколько я вытолкнула из себя, насколько сильно я открылась Роме. Только мои братья, конечно, но они…не в счет. Они же были рядом, они сами все видели…
Поэтому я мотаю головой, прижимая простынь к обнаженной груди.
- Просто кошмар…сейчас все пройдет.
Рома на меня не давит. Мне кажется, что он знает, с чем связано мое состояние, хотя…скорее всего, это просто паранойя. Один из тех моментов, когда с тобой случается что-то плохое, а потом ты идешь по улице или сидишь в школе, и тебе чудится, будто бы все оборачиваются и смеются.
Лица их еще превращаются в оскалы…
Но его никогда не превращалась. И даже сейчас оно прекрасно…
Рома тянет меня на постель, обнимает. Крепко-крепко, и здесь так тепло, здесь так безопасно…
Будто бы ни один кошмар ко мне никогда больше не приблизится!
Его сердце мерно и тихо, но так сильно бьется! Как у бойца. Как у воина…
- Я буду здесь. Я буду рядом, моя девочка, - шепчет он хрипло, - Не бойся. Ни один кошмар к тебе и близко не подойдет…
На глазах выступают слезы. Здесь, на краю мира, в райском месте я чувствую себя такой счастливой! И не из-за роскоши или, собственно, райского места, а из-за него…
- В детстве… - вырывается еле слышное, - Мы с братьями гуляли в парке…Там был пруд. И отец с его компанией…
Руки Ромы напрягаются, дыхание становится прерывистей и суше. Я жмурюсь до боли в глазах и тянусь к нему ближе. Утыкаюсь носом в грудь, чтобы так продолжить свой рассказ. Мне кажется, что так он, возможно, ничего не услышит.
Но он слышит…