— Д-да, очень. Я весь день сегодня…
— Только пила?
— Не напоминай, самой дурно.
Я отвернулась к окну, стыдно было смотреть Зазнайке в глаза.
— Сейчас что-нибудь найдем. У меня тут всегда есть небольшой запас для таких экстренных случаев. Если, конечно, батя…
— К-какой батя?
Только сейчас до меня дошло: я сижу в роскошной тачке, в которой пахнет дорогой кожей и деньгами.
«Откуда у уборщика Порше?» — пронеслось в голове, и по спине пробежали мурашки.
Ян, не глядя на меня, принялся шарить по бардачкам и отсекам. Мои подозрения превратились в уверенность, что авто не его, а мне пора уносить отсюда ноги. Я вжалась в кресло, готовая в любой момент выскочить в эту чернильную ночь за окном — одна и напуганная до трясучки.
Сердце заныло, затрепетало в груди.
Я отшатнулась, когда он резко двинулся ко мне, но он лишь вытащил из-за спинки кресла плитку шоколада и бутылку виски.
— Есть! Экстренный запас!
И снова потянулся, осыпая мои колени сокровищами: пачкой «Роллтона», печеньем, чипсами. Я смотрела на этот поток еды и икала от изумления.
— Ик… сколько у тебя всего! Ик… а «Роллтон» будем есть в сухом виде?
— А что, не пробовала? — засмеялся он. — Может, утолим голод и... забудем о сегодняшнем дне?
Я взяла плитку дрожащими пальцами. Стыд, голод, усталость и остатки алкоголя в крови создавали гремучую смесь. Мы жадно набросились на еду. Хрустели «Роллтоном» и чипсами, грызли шоколад, передавая его друг другу, и потягивали виски прямо из горлышка, словно бродяги.
Первый глоток виски ударил в голову огненной волной. Я сморщилась, слезы брызнули из глаз.
— Запей! — засмеялся Ян, поднося к моим губам воду. — Крепкий!
Глотнув, я наконец смогла дышать и разобрать послевкусие — горечь дуба, ваниль и что-то соленое. Горячая волна прокатилась по сосудам, ударила в голову и в лицо. Я прижала ладони к запылавшим щекам и засмеялась.
— Первый раз пробую.
— Неужели? А днем казалась заядлой алкашкой.
— Не смей обзываться! — я шлепнула Яна по плечу.
Его глаза блестели под лучами светильников так близко, и мне казалось, будто смешливые огоньки мелькают в его зрачках. Но он молча отхлебнул виски и протянул мне пузатую бутылку. Второй глоток пошел уже легче по намеченному руслу.
— Знаешь, — сказала я, отдышавшись и глядя на лунную дорожку на воде. — Я сегодня профукала всё: репутацию, отношения с семьёй... и с будущими родственниками. Бедная моя мамочка.
Я всхлипнула.
— Добро пожаловать в клуб, — хрипло рассмеялся Ян. — Я, кажется, установил личный рекорд по количеству проблем, созданных за одни сутки.
Наши взгляды вдруг встретились. В его глазах уже не было насмешки или раздражения. Воздух между нами сгустился, стал тягучим и сладким, как сироп.
Он медленно, словно боясь спугнуть, протянул руку и коснулся моей щеки. Пальцы были теплыми. Я замерла, сердце заколотилось где-то в горле. И я ответила. Ответила, прижавшись губами к его ладони, глядя ему прямо в глаза. В них вспыхнула искра, и в следующее мгновение его губы были на моих. Это был не нежный поцелуй. Это было столкновение. Взрыв, сметающий все барьеры — стыд, злость, условности. Мы целовались так, словно пытались заглушить боль неудачного дня, найти опору в этом хаосе.
Его руки скользнули под мою блузку, ладони обжигали кожу. Я вцепилась пальцами в его волосы, слыша, как собственное дыхание переходит в прерывистые стоны. Он расстегнул мой бюстгальтер одной рукой, и его пальцы коснулись обнаженной груди. По телу пробежала судорога сладкого шока.
— Ян... — прошептала я, — Ян.
— Иди ко мне…
Он глубже вжал меня в кресло, его поцелуй стал еще более жадным, требовательным. Мы срывали друг с друга одежду — пуговицы летели, ткань рвалась. Это была не нежность, а капитуляция перед безумием этого дня, попытка найти в другом человеке точку опоры в рушащемся мире. В тесном пространстве салона пахло кожей, вином и диким, неподдельным желанием, которое наконец-то заставило забыть обо всем.
***
— Смотрите, смотрите, солнце всходит! — пронзил мой мозг женский крик.
— О боже, Кирилл, давай сделаем снимок! Я хочу здесь… и здесь…
Я вздрогнула, приподняла голову, открыла глаза. Мне приснилось, или я услышала голос сестры?
Я взглянула в лобовое стекло и оторопела: ночь отступила, бархатисто-сизый сумрак, сквозь который едва угадывалась неподвижная гладь воды, на глазах рассеивался. И вдруг небо загорелось. Бледная полоска на горизонте разлилась в малиновое зарево, которое, в свою очередь, сменилось нежнейшим персиковым сиянием. Длинные перистые облака вспыхнули огненными краями.