Вот этого точно не должно повториться, сказала себе Женевьева. Она вовсе не такая женщина. Нет, она - невеста Лусиуса Фелтона. Он попросил ее руки в спокойной, учтивой манере, которую она полностью одобряет. Так почему же она все-таки тратит впустую свое время на Тобиаса Дерби?
Ровно в два часа Женевьева спустилась вниз, одетая в платье для прогулок из бледно-голубого муслина, отделанного белым кружевом. Оно выглядело скромным, но в то же время удивительно подходящим, особенно к накидке из синей шелковой тафты. В руках она держала кружевной зонтик от солнца с острым наконечником (превосходное дополнение для отражения похотливо настроенных мужчин). Начиная с кончиков голубых туфелек и кончая лентами, вплетенными в волосы, ничто в ней не должно было вызвать у мужчины страстное желание.
А посему не находилось никакого объяснения тихому огню, немедленно вспыхнувшему в глазах Тобиаса, как только он увидел ее. Этот слегка потемневший синий оттенок его глаз хоть и вызвал в Женевьеве некоторую неловкость, но внезапно заставил почувствовать себя счастливой. Он - мерзавец, напомнила себе Женевьева. Этот мужчина настолько похотлив, что глазеет даже на тех леди, вырезы платьев которых приближаются к ушам.
- Надеюсь, наш пикник будет довольно кратким, - сказала Женевьева, спускаясь со ступенек крыльца и проходя к карете Тобиаса, при этом ее зонтик был открыт и явно предостерегал от любого его намерения сделать выпад в ее сторону. - Я должна вернуться пораньше и успеть переодеться для оперы. Фелтон и я собираемся смотреть "Белого Слона", последнее сочинение графа Годвина.
- Граф - это титул композитора или его имя? - поинтересовался Тобиас.
Женевьева позволила лакею помочь ей сесть в карету, словно была хрупкой фигуркой из китайского фарфора. Она вовсе не та женщина, что будет карабкаться туда самостоятельно.
- Он сейчас очень популярен, - без всякого интереса заметила она, вынимая веер. - Оперы принесли ему известность.
- Должно быть, в Англии произошли большие изменения с тех пор, как я уехал из страны, - откомментировал Тобиас ее сообщение, занимая место напротив Женевьевы. - Что-то я не припомню пэров, не брезгающих заниматься музыкой.
- И почему он должен быть таким напыщенным? Куда мы едем? - спросила она, добавив в свой голос изрядное количество скуки.
- На Варфоломеевскую ярмарку[18], - ответил он.
Женевьева вздохнула, изображая безмерную усталость светской дамы.
- Варфоломеевская ярмарка? Но с какой стати? Люди нашего круга никогда не посещают Варфоломеевскую ярмарку!
- Почему же нет?
- Поскольку она... она - не для нас, вот почему!
- Не будьте такой гусыней. Сегодня день святого Варфоломея, и те, у кого все в порядке с головой, отправляются на ярмарку.
- Ради Бога, - без всякого выражения произнесла Женевьева. - Никогда не слышала ничего подобного. И что мы будем там делать, молиться? - Она активно обмахивалась веером, чтобы скрыть свое смятение. Один плюс в этом все же был, на ярмарке их никто не узнает.
- Есть свинью Варфоломея, - лениво ответил он, вытягивая ноги так, что Женевьева была вынуждена отодвинуться на своем сиденье, лишь бы избежать прикосновения его лодыжки. - А также имбирный пряник в форме человечка. Вот увидите, Женевьева, я непременно съем пряник в виде леди. А вы?
Она сузила глаза и уставилась на него. Почему-то ей показалось, что он пытается ее поддразнивать.
- Никогда в жизни не ела ничего похожего! - резко заявила она. - Имбирные пряники выпекают в форме квадрата.
Он рассмеялся.
- В вашем образовании существуют досадные упущения, любовь моя.
- Не смейте называть меня своей любовью! - воскликнула она, явно рассерженная.
Как только Женевьева покинула карету, она мгновенно окунулась в невообразимый шум, создаваемый мелкими разносчиками (торгующими всем на свете - от фарфоровых ваз до гусей), трубами и пронзительными звуками шарманок вдали, а также вызывающим головокружение скрипом, издаваемым задыхающимся мужчиной, играющим на ужасно громкой волынке. И куда бы она ни посмотрела, всюду были люди: одетые в красное солдаты, сопровождающие хорошеньких девушек; ученики с вздернутыми носами и озорными глазами; жены простых горожан в белых передниках, несущие корзины с всякими вкусностями; а также сельский люд, глядящий на все это, открыв рот. Женевьева онемела, подобно любому из этих провинциалов.
Взглянув на нее, Тобиас усмехнулся и поинтересовался:
- Великолепно, не правда ли?
- О, да! - выдохнула Женевьева. - Да!.. Что это? - спросила она, указывая зонтиком на ряд помещений, украшенных яркими цветными занавесами и расписными вымпелами, трепещущими на ветру.
- Там располагаются участники различных интермедий, - пояснил Тобиас, беря ее под руку. - Канатоходцы, акробаты, кукольники...
- Идемте же посмотрим! - воскликнула Женевьева. Они стали пробиваться сквозь толпу. - О, смотрите! "Русалка"! Мы должны ее увидеть! И "Мудрая Свинья": что такого мудрого может быть в свинье? "Летающие Лодки": их мы тоже должны увидеть. И "Золотого Гуся"!
- Начнем с "Русалки"?
Женевьева кивнула. Тобиас отдал три пенса чумазому человеку, стоящему в дверях, и они вошли внутрь.
- Что за жалкая русалка! - с негодованием воскликнула Женевьева, выходя из балагана. - Даже мне было видно, что ее ребра сделаны из бумаги! А ее волосы! Уверена, она носит парик!
- Зато грудь - ее собственная, - заверил Женевьеву Тобиас.
Женевьева нахмурилась. Грудь русалки только отчасти была прикрыта волосам, что, скорее всего, и объясняло, почему первый ряд зрителей, прежде всего состоял из скалящих зубы мужчин.
- Теперь хочу увидеть "Живой Скелет"! - заявила Женевьева, развернувшись на каблуках и посмотрев на Тобиаса. Совершенно неудивительно, что так называемая русалка бросила на него такой зазывный взгляд.
Он понимающе рассмеялся, но она не обратила на это внимания.
Четыре часа спустя, они посетили все, что смогли. Под "Живым Скелетом" подразумевался тощий человек, вызывающий жалость, но "Летающие Лодки" действительно оказались поразительными. "Полная Леди" была достаточно полной, хотя Женевьева подумала, что госпожа Пинклер в деревне, пожалуй, даст ей сто очков вперед. Они видели "Дикого Льва", "Дикого Борова" и "Единорога". Они посмотрели, как бросают друг друга акробаты, а дамы в тафте танцуют на тонком канате.
Наконец они оказались перед горкой кокосовых орехов, за которые Тобиас заплатил пять пенсов.
- Вы очень метко кидаете, - восхитилась Женевьева, наблюдая за полетом ореха, который совершенно точно попал в разрисованный холст.
- Ерунда, - отмахнулся он. - Это может сделать любой.
- Но не я! - заверила его Женевьева. - По-моему, это невероятно!
- Вы поразили все мишени, - сделал вывод цыган, управляющий аттракционом. - Вот ваш приз.
Он вручил Женевьеве грязную веревку, тянущуюся куда-то вниз к земле.
- Что это? - перепугалась Женевьева.
Цыган пнул ногой, и раздался слабый жалостный визг.
- Забирайте ее с собой! - проворчал цыган, и крошечная розовая свинка показалась из-под прилавка, дергая веревку в руке Женевьевы.
- Вы не можете подсунуть нам свинью! - задохнулась она.
- Я ее и не подсовывал. Ваш меткий спутник ее выиграл. Теперь она ваша. - Он явно наслаждался зрелищем двух по-щегольски одетых персон, ставших обладателями поросенка.
- Заберите ее назад! - потребовала Женевьева, протягивая веревку цыгану. Поросенок вертелся вокруг ее туфель, и хотя он казался достаточно розовым и чистым, ну, в общем, все ведь знают, как пахнут свиньи.
Цыган покосился на Тобиаса.
- Я заберу назад поросенка, если ваша миссис сможет поразить цель, - заявил он. - Ни одна дамочка в шляпке не сумеет этого сделать.
Что-то такое в его глазах заставило Женевьеву принять высокомерный вид. Она схватила кокосовый орех и бросила его так сильно, как смогла. Увы, он вовсе не полетел в сторону холста с нарисованными целями на задней стене балагана. Вместо этого он с треском, свидетельствующим о том, что орех раскололся, отскочил от поддерживающей потолок опоры, срикошетил, отлетев вбок, и попал цыгану прямо в голову.