даже Господу, чуть с придыханьем,
нажимая на мягкое «жэ»,
в электричке, бегущей туда ж,
где не тесно от наших пропаж
и созвездия вместо рекламы.
Мне не больно, уютно, притом
я сдружился с лохматым котом,
мел сдирать, малевать пентаграммы
мы гуляем на пятый этаж.
Если даже и выбиты рамы,
дом стоит, прилетай, не промажь.
Верлен незащищённый
Свернуться в грусть
и нам швырять оттуда
по слову, крохам
вечность. Может, тайна
ему известна более, чем стыд.
Пусть плешь ребёнка
отражает слово, пусть парит
над столиками в баре,
кружками, филе, над потрохами,
над нашими квадратными глазами.
Наш Вифлеем
испорчен запахом вина и пота.
Так и ушёл, таким,
каким нашли его однажды, –
незащищённым,
меж мокрыми ногами
пьяной шлюхи
с билетом сумасшедшего
в кармане,
едва успел запрыгнуть на корабль,
на тот, что в юности
ушёл, но без него, куда-то в море.
Теперь без паспорта,
без су под мышкой,
на повозке,
запряжённой тройкой ангелов,
вдаль увезли, ввысь подняли,
избавив от безумия земного.
31 декабря 2014, 1-2 января 2015 года.
***
Только слово и знает ответ
на семь радостей и на семь бед,
перепуганным надо смириться,
в семь – укол, в два пятнадцать – обед
и всегда воплощение в лицах.
Кто с какой стороны баррикад?
Слева Моцарт и Бонапарт,
справа док, санитары и яд,
и смирительная рубаха
с рукавами надёжней госстраха.
Посмотрели кино и стоят.
Так стоит на развалинах время.
Так снега покрывают деревню,
и людей, и дыханье. Так пат
возникает и спит снегопад.
Наконец, здесь присутствует мера
заражения словом, к примеру,
выражение взгляда на сколь
полно вашу являет боль
и наличие жизни в теле?
***
Весна. И, как обычно, грязь,
шипят носы меж пальцами, что гуси,
ещё снежок на паперть звёзды трусит.
И предлагает женщина смеясь:
«Возьми престол с разбегу, юный князь!».
***
Я не спешил, покуда не стреляли,
не падали огрызки кирпича
в мои глаза, в твои глаза свеча
не капала, и не темнели дали.
Я сразу вырос из своих калош,
едва узнал смещение пространства
в квартире. Огневая астма
топтала грудь, а крышу била дрожь.
Но уходило всё за горизонт –
огонь и трубы, боль ушла последней.
И ты сказала: «Это страшный сон», –
и руки опустила на колени.
***
Вот: сегодня приснилась метель,
и сидим, чтоб во тьме не теряться,
тело светит, как почки акаций,
и хотелось подруге признаться,
ладно, обморок, не теперь.
Закурил бы, но я уже бросил,
и запил бы, да банка пуста,
и поел бы, ревнитель поста,
и предал, как Иуда Христа
и сгноил полстраны, как Иосиф, –
вот и фотка моя семь на восемь.
Исчезаю, как ёжик в туман,
на губе с огоньком сигарета,
двести граммов – святая диета,
и в ладони ржавеет монета.
Всё иное – стихи да обман.
***
Солнце марта в феврале,
словно спирт в пивном бокале,
виноградники устали
жить под снегом, сели-встали,
отряхнулись, и пропали
шторки снега на стекле.
Небо голубей и выше
голубей подняты крыши
расписных твоих домов,
пишет женщину Брюллов,
тот, что ставит женщин выше
грязных улиц и дворов.
Гессе. Натюрморт
с лицом и слезами
Скрючившись, дрожа и
смеясь от боли,
он переходил черту.
«Другого раза не будет», –
кривились его губы,
а глаза с забитыми в них гвоздями
растекались слезами по зеркалу
и умирали в последнем
рисунке художника
углем по белой странице
томика стихов Ду Фу.
***
Жизнь без меня твоя не будет полной,
как книжная без книг, пустая полка,
без спирта фляга, разговор без понта,
не на ногах резиновые боты.
Жизнь без тебя моя не будет сладкой,
как полка книжная без должного порядка,
как дом без крыши, так, пустая кладка,
без мака грядка, без креста оградка.
Жизнь без обоих нас совсем пустое –
ночлег в степи, без тёплого постоя,
стихи без рифм, вожди без паранойи,
Вселенная без драчки, вся в отстое,
кровать без скрипа, джинсы без плейбоя...
***
Кто может ещё кроме нас с тобой
в квартире этой вольно жить? Кто кроме
меня с тобой? На улице хоронят,
так много в чёрном бархате гробов.
Спешат, чтоб вовремя в подвал успеть
до новых взрывов. Можно бить посуду –