— Откуда тебе знать? — поразился такому нахальству Эльф.
— Чутье вора. Назовем это так, — приподнял указательный палец Нармо. — Или как ты это называешь «не имеешь права». Неужели самому уже не так интересно досмотреть наш спектакль декаданса в роли наблюдателя?
— Я не наблюдатель. Мне жаль ваш мир, — отвернулся Сумеречный, уставившись в огонь. Языки пламени жадно лизали каменное тело камина, однако бились в его пасти без дров или углей, только от мощной магии. Возможно, зря Эльф проявил сострадание к врагу, зря зажег огонь и привел раненого в чувства.
— Я никогда не считал этот мир своим, — после некоторого молчания заключил Нармо, вздрогнув. — Он не дал мне ничего, кроме умения ненавидеть. Но ненависть — это скучно, поэтому я научился смотреть на вещи с разных сторон, вертеть их, как вздумается, выворачивать смыслы. Надо было чем-то заполнить пустоту, — он дотронулся до груди. — Да, вот здесь, где сейчас все разодрано и покрыто свежими рубцами. Здесь у нормальных обитает душа. Мы все великие теоретики душ. А если там черное ничто — тоже неплохо, меньше хлопот таким, как я.
— Если ты ощущаешь ее отсутствие, значит, уже не так плох, — выдохнул Сумеречный с нескрываемым участием. Казалось, он сам цеплялся за соломинку, утопая в океане непредсказуемости. Но Нармо только издевательски рассмеялся, хотя давился своим весельем:
— Да ты иди — по известному адресу — не пытайся как-то разговорить меня. Тебе просто скучно, нестерпимо скучно, потому что Раджед на тебя смертельно обижен теперь, и давно пора. Жаль, что я не успел рассказать ему правду. Ничего, узнает перед гибелью, перед тем, как я снесу ему голову. Это будет мое величайшее представление.
С этими словами Нармо схватил картину с мольберта и стремительно зашвырнул ее в огонь. Пламя с наслаждением затрещало, впитывая агонию изображенных цветов. Льор с застывшим упоением глядел на это действо, точно совершался какой-то ритуал. Самоуничтожения.
— Зачем? — только протянул Сумеречный, не забывая держать дистанцию: — Хоть довольно посредственно, но симпатично.
— Лишнее. Все лишнее в этом склепе, — выдохнул Нармо. — Не хочу тащить хлам в новый мир.
— Поэтому и одежду такую носишь? — кивнул на весь небрежный наряд Сумеречный, хотя сам едва ли отличался, когда снимал доспех из драконьей кожи и оставался в длинной льняной рубахе да таких же штанах неопределенно цвета и покроя.
— Отчасти.
— Король-то ты король, а на вид…
— А что на вид? Тараканы не устраивают? Так мы друг другу не мешаем, — все больше веселился Нармо, словно вместе с картиной сжег свое ранение, воспоминание о нем.
— Да, вот именно — а на вид тебе только мятого «бычка» не хватает, — ухмыльнулся Сумеречный.
— Кстати, я бы закурил, — вспомнил о своей давней дурной привычке Нармо. — Пожалуй, да, «бычка» определенно не хватает.
Льоры не отказывали себе во вредных привычках, отдавая предпочтение кальяну и сигарам из местных растений. Вкус их несколько отличался от земных, но по вредоносным свойствам они сравнивались с табаком.
— Поберег бы себя. Долгоживущие вы, конечно, но сейчас-то, — все еще проявлял непонятное для самого себя участие Сумеречный Эльф, словно наличие врага, который добровольно принимал эту роль, приносило разворачивающейся мистической истории особый смысл.
— Какая забота! Просто бездна сострадания и сердобольности, — Нармо отвратительно осклабился, отвечая на проявление доброты черной неблагодарностью издевки, как ударом кинжала в спину: — Только, бессмертный наш, почему во всех мирах люди гибнут, ты видишь проклятые линии мира вместе с рычагами, а ничего не делаешь? Почему кто-то осыпан всеми благами, а кто-то гниет в яме? Ответишь мне? А? Почему у кого-то есть «тонкая-ранимая» душа, а кому-то по статусу, с рождения, наверное, не положено? Что там у вас Стражей? Учили отвечать на такие вопросы глупых людишек?
Он зашелся в кашле, впервые так повышая голос, точно выплеснулась вся его обида. И Сумеречный молчал, хотя сердце его и правда разрывалось, каждую секунду, каждый миг. Лишь на бледном лице невольно застыла маска скорби, а что крылось под ней — он и сам не ведал, может, свет милосердия, может, тьма холодного цинизма, может, сумрак печати вечного бездействия.