— Сломал… фамильное сокровище… какой-то выскочка… София… — бормотал в полубредовом состоянии чародей, что вызывало серьезные опасения за целостность его рассудка. Впрочем, очередной золотой камзол его выглядел по-прежнему шикарно, рассыпчатые волосы безукоризненно отливали оттенком спелой пшеницы, даже ногти блистали чистотой. Разве только морщин возле глаз и губ словно прибавилось за короткое время. Да в башне не до конца зажили следы недавней вспышки ярости тигра в клетке.
— Здравствуй. Друг, — стараясь сохранять твердость голоса начал примирительным тоном Сумеречный, сцепляя руки, но не закрываясь ими.
— Ты мне не друг, здоровья тебе не пожелаю, — обернулся Раджед, в его горящих глазах отпечаталась нескрываемая ненависть. Сумеречный отступил на шаг, чувствуя, как камень на сердце делается тяжелее. Одно дело где-то в других мирах слушать в общем гомоне отголоски чьей-то неприязни, и совсем иное — предстать друг напротив друга. Алчные дети Эйлиса — чародеи в башнях — не желали слушать ни слов примирения, ни предупреждений, ни иных советов.
Сумеречный тонул в растерянности и неуверенно подбирал слова для невозможного в сложившейся ситуации разговора. Веселые шутки не спасли бы, легкие подколки тем более. В который раз страж убеждался, как бесполезны все его знания и сила, ведь они за две тысячи лет так и не научили находить верных слов поддержки и объяснения.
— А я вот пришел… на скрипке сыграть, — нарочно беззаботным тоном ответил Сумеречный, вжимая голову в плечи. Нет тяжелее встречи, когда один все еще верит в их почти братские чувства, а другой уже навесил ярлык врага.
— Только не надо в моей башне, — повелительным тоном прошипел Раджед. Все в нем буквально клокотало от рвавшихся наружу противоречивых чувств. Прошло достаточно времени, чтобы понять: Софья не вернется, а собственная магия не в силах починить разбитое зеркало. И ни в ком не удавалось найти поддержки, чтобы хоть как-то выплеснуть эту бурю, эту великую боль, этот уязвленный эгоизм.
— Я-то думал, мы дуэтом сыграем Моцарта. Я — на скрипке, ты — на альте, как обычно, — успокаивающе говорил Сумеречный, но нервно запинался, потому что и сам прекрасно понимал, что представление идет ужасно. Да, он вмешался в самый неподходящий момент, когда Раджед предполагал вкусить сладкий мед победы, да, не так ожидал льор защитить Софью, не столь бескорыстной ценой.
— Да что ты говоришь? Прямо так и думал? — чародей дрожал от гнева, порывисто негромко отрезав: — Будь ты проклят! Будь ты еще сотню раз проклят своим даром! Ты разрушил все, что я так упрямо выстраивал.
Слова пронзали вернее меча. Сумеречный сжал кулаки, напористо приближаясь, поддерживаемый сознанием своей правоты:
— А что я разрушил? Не позволил тебе заполучить очередную куколку? Разрешил остаться ей личностью? Сберег тебя от очередной душевной пустоты? Ты не янтарь, а полая порода, раз не понимаешь этого.
Прорывалась сущность стража, это всепоглощающее желание всех поучать, всем советовать. А ведь сам-то совершенно запутался, особенно, когда стоял напротив потерянного от ярости Раджеда.
— София не со мной! Вот что я понимаю! И ты заблокировал портал! — восклицал, как в экстазе, льор. Он почти выл, точно раненый зверь.
— Для твоего же блага! — убеждал отчаянно Эльф, ведь он пообещал и Соне защитить ее. Но сколько же боли отразилось в золотистых глазах чародея, будто вся вселенная опрокинула в них юдоль скорбей. Казалось, если бы прямо в тот миг доставить мановением чуда Софью, то всем бедам вмиг настал конец. Если бы Сумеречный обладал только силой, то так бы он и поступил, но знание твердило ему и твердило: «еще не время». И он терпел словесные побои.
— Хочешь объяснить это опять высшей целью? Ты лишил меня моей добычи! — прорычал Раджед, точно слова ему подсказывали львы с массивных кованых замков и чеканки дверей.
— Вот как ты ее называешь, да? — возмутился Эльф. — Вот за это и лишил! Она этого не заслужила, а сам ты бродишь в тумане своего гнева.
Раджед отвернулся, зажмурившись, прерывисто дыша, точно в порыве рыданий, но глаза оставались сухими и ясными.