— Кое-что случилось. — Сумеречный явно не жаждал начинать такие разговоры; поглядел вокруг, словно не узнавая интерьер, покрутил затекшей шеей, но расправил плечи и отрывисто торопливо проговорил: — В мире Земли. Я держал «цепи тьмы». Держал и держал… Пока не вернул ее хозяевам. Распределил обратно на всех темных магов. Но, как видишь…
— Казалось бы, какие маги на Земле… Жалкие, слабые, — фыркнул недовольно Раджед. Он едва ли догадывался, что произошло в далеком мире Софии. Но зеркало эту беду явно не показало.
— Но их много. А вас мало.
— Значит… ты мне не сможешь помочь? — скорбно заключил Раджед, мысленно тут же укоряя себя за эгоизм. Ему бы предложить Сумеречному отдохнуть в башне, а не просить сразу о великом одолжении. Но оба понимали, что внешний комфорт — пуховые перины и золотая посуда — не утешат кровоточащую рану метущейся души стража.
— Смотря в чем… — слабо приподнялся край губ.
— Цель остается неизменной. Средства меняются, — пояснил Раджед.
— Здесь уж я бессилен. Заставить любить — это такое же недопустимое действие, как воскрешение из мертвых или встреча с самим собой в прошлом, — развел руками Сумеречный.
— Нет! Не надо никого заставлять, — резко запротестовал янтарный льор, не ожидая от себя такой горячности, но последнее время ему претил образ узурпатора из прошлого, коим он когда-то был.
— Радж… я в любом случае не могу вмешиваться, — легко и быстро обрезал крылья робкой надежды усталый ворон.
— Я подозревал. Просто… Я хочу быть с ней, — вздохнул Раджед, наконец, гневно пожаловавшись: — Но Нармо мешает, не позволяет оставить портал.
Он отошел обратно к порталу, придвинул к нему поближе складное кресло, окруженное стопками книг — так и протекало увязшее в расписном циферблате часов время.
— Я могу уйти в мир Земли, — обернулся к Сумеречному Раджед. Реальность расплывалась на грани лихорадочных предположений и несбыточных мечтаний, словно Эльф принес с собой отравляющие остатки безумия.
— Ты быстро умрешь, — констатировал страж, все так же неподвижно стоя посреди зала. Движения представлялись ему излишними. Казалось, так бы он и застыл очередной живой статуей Эйлиса.
— Но не сразу же. Сколько там? Если сто лет, то так даже лучше. Люди-то больше не живут.
— А если меньше?
— Да сколько бы ни было! Год, два… Четыреста лет уже прожиты, дальше — сколько получится, не такая уж высокая цена за короткий срок настоящей жизни. Сколько проживу, все мое будет. Рядом с ней.
— Даже так… — склонил голову набок Сумеречный, предупреждая со скорбной горечью в голосе: — Умирать придется мучительно.
Мука, терзание, казнь — все эти слова ничуть не пугали. Лишь леденящей могильной печалью отзывалась вечная истина: рядом с великой любовью всегда пролегает тропа смерти. Так или иначе, кто-то обречен остаться один… пережить прощание и похороны. Кто-то всегда остается один. Дети хоронят родителей, впрочем, много хуже, если наоборот. А влюбленных разделяют врата могильной плиты, обрекая считать месяцы и годы до новой встречи, где-то там, за пределом всех миров.
И как ни странно, Раджеда больше ничего не пугало. Наверное, они все слишком прирастали в этой жизни за тянущиеся столетия, страшились неизведанных далей. Но из-за этого каменели изнутри, покрывали сердца панцирем. Ныне же оно оттаяло, истекало жаркими слезами янтарной смолы.
— Я все понимаю. Все. Но отвечу: не такая уж высокая цена, — безнадежно улыбаясь, обернулся Раджед.
— Ты нужен Эйлису, — словно предостерегал Эльф. Он не желал терять друга.
— Зачем? Зачем… — выдохнул озлобленно льор. — Этот гнилой мирок уже ничего не спасет. Здесь ловить нечего. Одна загвоздка: портал-то только отсюда уничтожить можно. И его так старательно защищали, что никакая атака не сработает, если оставить ее, как говорят в мире Земли, бомбой с часовым механизмом. Мои предки знали, чего опасаться. Только при моем участии… Мог бы еще ты, но ты ведь не станешь? Я прав? Опять твоя любимая песня: «не имею права».
— Да.
— Какой от тебя толк? Все-таки, какой от тебя толк? — вскочил с места Раджед, обращая свое негодование податливым в своем молчании стенам. — Никакого!
— Я и не собака, чтобы служить и приносить пользу, — отрезал неприветливо Эльф, накидывая на выбритую голову капюшон. — Я вообще никому не принадлежу.