— Как похмельный пьяница, — горько насмехался он над собой, однако срывающимся голосом скулил, отчаянно выл: — Раджед! Выживи! Может, ты сильнее меня! Выживи, умоляю! Иначе все, что я сделал с Эйлисом, напрасно! Выживи, я все расскажу! А потом хочешь — убей меня сам. Или мы вместе все вернем! На камнях снова заблагоухают цветы… Птицы запоют… Только выиграй в поединке с Нармо! Пожалуйста выживи!
========== 17. Жертва хранителя ==========
«Уберите, пожалуйста… Я не выдержу! Зачем?» — Так начиналось каждое пробуждение на протяжении уже нескольких лет. Острая вспышка боли — как трещина вдоль гладкой поверхности льда, словно разлеталось зеркало. Потом Софья просыпалась, растирая виски. Она знала, что так будет всегда, до конца ее жизни.
Впрочем, в тот день ей привиделся особенный сон: будто Раджед вышел снова из зеркала и просит ее руки у родителей. Притом где-то краешком туманного сознания Софья отметила, что льор чем-то схож с отцом. Одинаково подтянутые и поджарые мужчины, которых первые признаки морщин ничуть не портят. Соня никогда не задумывалась об этом. И при пробуждении страшно смутилась от такой странной картины, которая никогда не превратилась бы в реальность. А вот возникало ли от этого сожаление или нет… Она и сама уже не знала. Стыд и ненависть к себе при любой мысли о Раджеде, как в первые два года, исчезли, оставив лишь клубок противоречий. Янтарь — переливающийся яркий янтарь с вкраплениями черных пятен — таким представал все чаще льор.
«Все же… он спас меня и мою семью», — размышляла она, вспоминая тот случай с краном и балкой. Тогда она еще ничего не понимала, но время шло. Для людей много быстрее, чем для чародеев.
Соня выросла, превращалась все больше в Софью. Пока еще без отчества и фамилии, ведь к студентам обращаются чаще просто по имени. И лишь Раджед упрямо называл ее София.
— У тебя красивое имя, особенное! — говорил на первом курсе чудаковатый профессор философии, который порой вдохновлялся на небольшие монологи случайными вещами. — Софья! София-мудрость — у Владимира Соловьева это цель, к которой направляется существование мира, высшая истина. На тебя имя ответственность накладывает. Быть умной. Мудрой!
Сравнение заставило Софью покраснеть и учтиво улыбнуться, хотя она на тот момент уже читала некоторые книги этого русского мыслителя. Впрочем, имена даются разным людям по разным причинам и далеко не всегда соответствуют их жизни и поступкам. Но все же она, наверное, и правда стала мудрее. Она больше не судила о людях, исходя только из своих представлений о морали и справедливости. Она научилась видеть всю картину, задумываться о мотивах и первопричинах любых действий и мыслей.
Еще она совершенно перестала романтизировать прошлые эпохи, когда поступила на исторический факультет. История являла множество примеров несправедливости и жестокости. Прошлое или настоящее — люди оставались одинаковыми, честные и бесчестные. С тех пор рассеялась сказка, будто раньше все пропитывало благородство помыслов.
Поэтому больше всего ее с некоторых пор привлекали архивы, умение систематизировать информацию, выстраивать схемы из отдельных фактов. Она долгие месяцы тайно изучала отрывки из библиотеки Сарнибу, надеясь разгадать тайну чужого мира по аналогии, например, с летописями, которые нередко горели при набегах, оставляя пробелы в знании. Она с одинаковым интересом погружалась в тонкости судьбы родной страны и строила предположения о развитии одной далекой-далекой планеты. При слове «Эйлис» не чувствовалось хлада неприветливой пустоты и неприятных неродных мест. Нечто навечно связало с ним… Кажется, она догадывалась, что именно: жемчуг, который она неизменно носила чуть выше сердца на серебряной цепочке, порой нагревался и неслышно пел. В мире Земли самоцветы тоже пели, не все, слабее, чем на руднике, но все же. Они переносили незримой сетью загадочную энергию, до которой не было дела шумному мегаполису. Впрочем, память сердца не заключить в камень.