Она заметила, как изменилась ее манера говорить, сделалась отрывистой и ясной без велеречивости и плавности. Вещи заслуживали того, чтобы называться своими подлинными именами. И если уж существовали мрази, то не стоило в угоду вежливости называть их просто «недобрые люди». Недобрые не творят того, что делают нелюди. Недобрым иногда был, к примеру, Раджед, потому что запутался и почти помешался от одиночества, но он оставался человеком.
— Я предупреждал. Это нелегкое испытание, — вздохнул Сумеречный, отходя к окну, глядя через щелочку между зеленых штор. А ведь в комнате все осталось на своих местах! Даже светлый диван хранил память о том дне, когда Раджед перенес на него лишившуюся чувств девушку. Тот образ хрупкости и нерешительности отпечатался в памяти Софьи видением из другой жизни. Она уже вполне осознала: все разделилось на «до» и «после» Эйлиса. Значит, так для чего-то важно.
— Я стану сильнее. Если это испытание, значит, у него есть цель, — уверенно ответила она, стирая с осунувшихся бледных щек невольные слезы. Пусть текут — они еще не признак слабости, скорее, способ выплеснуть лишнюю нерешительность.
— Хотелось бы мне в это верить, — Эльф неуверенно замялся. — Я не знаю наверняка в твоем случае. Признаюсь честно, ты отважная девушка.
— Значит, дальше будет тяжелее? — но Софья улыбалась. — Что ж. Я готова. Зато я впервые вижу мир настолько ясно, оба мира. Ты так существуешь уже сотни лет? Видишь все это, чувствуешь?
— Каждую секунду в сотнях миров, — выдохнул собеседник, ссутулившись. — И ничего не имею право изменить. Тебе достался только осколок великой силы — обостренное ощущение чужой боли, метафизический антипод равнодушия. Но не знания, не этот проклятый архив, который придавливает стопками пыльных томов. И поэтому у тебя остается право выбора! Я же знаю вероятности будущего, которые связывают по рукам и ногам…
Софья встала и подошла к нежданному гостю, заботливо набрасывая ему на плечи белый пуховый плед. Она почему-то знала наверняка, что его знобит.
— Это… невыносимо, — сдавленно произнесла она.
— Невыносимо и еще в тысячу раз хуже. — Сумеречный, казалось, рассматривал тихую ночную улицу, но взор его пронзал многие километры, пространства, триллионы световых лет. — Столько миров… Столько сияющих живых миров, которым бы жить и жить, — в тоне его отразилась почти обида. — Но они рушатся, гаснут, взрываются, проваливаются в черные дыры, уничтожают себя в бессмысленных войнах. Целые системы планет, галактики. И если внешние причины еще легко списать на волю рока, то зло, сотворенное людьми, я не могу простить. — Он обернулся, возвращая проплывший белесым призраком плед. — Проект Стражей Вселенной был начат, чтобы защищать людей от них самих, от их внутренней тьмы, — он попытался рассказать с долей сарказма: — Условно говоря, кто-то вот тянется к красной кнопке ядерных боеголовок — а я ему бац по руке, чтобы не чудил! Пару раз мне и правда такое удавалось провернуть.
— Не говорите со мной как с ребенком, — покачала головой Соня, хотя существо, чей возраст исчислялся тысячами лет, имело на то право. И все же… Их отныне объединяло нечто общее. Одинаковый способ познавать и чувствовать мир.
— Не принимай как личное, это стиль у меня такой, — отмахнулся Эльф. — Да… Я бы должен был, например, отвести пулю от эрцгерцога Фердинанда… — но запнулся, простонав задумчивым шепотом: — И еще сотни пуль от рядовых, от обычных парней и девушек. Убитых, искалеченных, замученных. Во все эпохи, в сотнях миров. Например, мог бы прекратить Столетнюю Войну через, скажем, неделю после начала. Или сказать рыцарям, где в пустыне очаги чумы, чтобы не принесли эту заразу. А, лучше всего, дать бы всем лекарство от всех болезней. Да… Так замышлялся величайший проект с самой бескорыстной целью. Мы должны были защищать людей от отчаяния, страха, гнева и самого зла…
— Вы хотели превратить нас в роботов, — звонко раздалось восклицание Софьи, которая не устрашилась перебить самого Стража Вселенной. От волнения она часто порывисто дышала, как после долгого бега, но не умолкла: — В мире много зла. Но везде написано, что человек обладает свободой воли.
Через молчание заоконный графитовый мрак донес вой одинокой собаки. Занавески колыхнулись скрывающей правду пеленой. Сумеречный вытянулся возле чернеющего квадрата стекла, качая головой: