— Да-а-авно ее вижу, — протянула сестра. — Так что такое Эйлис? Это другой мир?
— Ты решишь, что я сумасшедшая… ты же… психолог, — пробормотала сдавленно Софья, обнимая себя руками, словно прячась.
— Нет. Этот мир сложнее, чем ты представляешь. — Валерия обвела помещение медленным взглядом и, как показалось, кивнула кому-то невидимому. — Например, его населяют духи. И маги. Кто еще, пока не знаю. Кто-то невидимый, кто-то маскируется. Но с некоторых пор я знаю только одно — здесь возможно все. Достаточно… поверить в это. Так что тебя связывает с Эйлисом?
Софья какое-то время боялась, что это проверка. Все искала подвох, впрочем, Валерия созерцала жемчуг. Да и сестра не отличалась вероломностью, как и все, кто был связан узами их фамилии, их рода, почти как у льоров.
— Так что? Полагаю, это история не для суши-бара? — пытливо продолжала Валерия.
— Я лучше напишу.
Софья задумалась, с чего возможно начать столь долгий рассказ, он и правда не вмещался в уютную обстановку деревянных столов и мягких зеленых подушек. Без причин защипали на ресницах странные слезы. От чего? Словно она молчаливо сдерживала некую неразгаданную боль, отрицала ее существование, но вот кто-то сторонний затронул ее, словно осветил тайник души. И в нем притаилась невыразимая тоска, тягучая и безнадежная. Столько лет она безотчетно ждала возвращения ее чародея на Землю, надеясь увидеть в зеркале, однако никогда не помышляла, что, возможно, дело в ней.
— Да, напиши, — махнула ей Валерия, поднося к уху трубку, однако Софья могла поклясться, что говорит она с неким невидимкой, который витает рядом: — Что ты знаешь об Эйлисе? Хорошо, а о поющих самоцветах?
«Она готова мне помочь? Поразительно… Что же мне рассказать… Как все это… осмыслить», — метались прерывисто мысли, словно встревоженные птицы в клетке, словно им открыли дверцу между золотых прутьев, да они не готовы вот так сразу вырваться на волю. Вылетела черная дурная ворона страха и сомнений, прочь выпорхнуло серое уныние. Но многоцветная райская дива все еще пугливо пряталась в пестроте оперения.
Софья пообещала поведать обо всем, написать. А это означало необходимость осмыслить, дать оценку от начала до конца. Что ж, хитрый психолог Валерия, возможно, именно этого не хватало робкой троюродной сестре. Все семь лет она металась между противоречиями. В какой-то миг факты выстроились в осознанную цепочку, но не раздавили хрупкие белые цветы юных порывов и трепетных чувств.
Софья в который раз стояла подле платяного шкафа, вспоминая и вспоминая милый сердцу образ. Однако с каждым годом взросления ее посещали сомнения, ушел отрешенный от мира романтизм, восхищение лишь высокими помыслами, но одновременно безотчетно росло желание вернуться вопреки всем законам мироздания: «Я хотела бы встретиться, но что если ты не настолько изменился? Меня пугает твоя одержимость мной. И моя… тобой. Любовь-жертва и любовь-быт — совместимы ли они?»
Так она размышляла, и обещание рассказать Валерии об Эйлисе отсрочивалось на день-другой, потом на неделю.
Лишь все громче пела жемчужина, лишь сильнее проникала окружающая боль. И Софья постепенно сознавала: жемчуг убивает ее, очищает душу, делая ее практически прозрачной. Но неминуемо ведет к распаду тела, потому что никто не способен слишком долго жить на пике напряжения. Впрочем, она не намеревалась говорить об этом никому, мысль о конце почти не пугала ее, отзывалась непривычным покоем, словно она осознанно передавала себя некому высшему замыслу. Только сильнее отзывалась тоска: ее янтарный льор остался жив, победил смерть, наверное, на краю. Неужели им все равно не сулила хотя бы мимолетная встреча? И от этого мысли острее оттачивали ясное понимание собственных чувств, словно время стремительно иссякало.
Оно вязло песчинками, каждый миг опадал часом. Необъяснимая тревога росла с каждым днем, словно предсказывая что-то, словно трепет перед обратно перевернутой пропастью чистого бытия. Все смешивалось неразборчивым клубком намерений и веры в невозможное. Лишь сквозь стекло все чудились янтарные глаза, исполненные великой печалью, такой же, как и у нее.
Хранитель портала и слышащая скорбь миров — вот, в кого они превратились. И что-то все еще неотвратимо запрещало им свидеться. Хотя бы в последний раз.
— Ну, хватит возле зеркала крутиться. Ты самая красивая у нас. Давай-давай, опаздываем! — поторопила ее мама, дочь улыбнулась, лишь слегка приподняв уголки губ. Родители-то и правда считали, будто ей — по привычке всех девушек — нравится рассматривать себя в разных нарядах в отражающем стекле. Как они ошибались! Впрочем, иногда она безотчетно надеялась, что ее видят с той стороны, поэтому намеренно показывалась в лучших платьях. Но каждый раз одергивала себя, вспоминая, что портал все еще покоится немым заслоном.