У чародеев кровавой яшмы издревле в башне располагался интересный, но бесполезный артефакт: зеркало земного мира, которое показывало любой уголок по велению хозяина. Многие годы Нармо пытался превратить его в портал, в конце концов, признав, что только у Икцинтусов есть вожделенное сокровище. Зато подсматривать за копошением людей ему никто не запрещал, как и его предкам. Геолирт-старший славился своими кровавыми играми с ячедом. То ли в незапамятные времена оценил забавы в римском Колизее, то ли вдохновился «подвигами» инквизиторов. Однако «кровавой» яшму называли не только за цвет, но и за злобный нрав обладателей талисмана.
Пока еще чума окаменения не сковала Эйлис, отец Нармо устраивал для ячеда что-то вроде тотализатора со смертельной игрой. Собиралось много людей, которым не оставляли выбора. задания придумывали самые разнообразные — от игры в карты до акробатических трюков без страховки. Раньше своих собратьев-дельцов на Земле Геолирт-старший изобрел прототип казино, вот только ставкой неизменно оказывалась жизнь простолюдина. Зато победителю обещали недостижимый приз — магический самоцвет. Только за все время кровавых игр яшмы никто не доживал до вожделенного финала. Но ячед неизменно шел на смерть.
И Нармо с детства помнил, как люди гибнут за свою безумную надежду. Отец всегда брал сына с собой на представления, он был самым настоящим маньяком, мясником. Порой по ночам все еще звучал в ушах его безумный раскатистый смех. Нармо ненавидел его, проклинал за то, что они сделали с Эйлисом. Они все, Геолирт-старший и род Икцинтусов. Когда возмужавший Нармо своей рукой уничтожил отца Раджеда, началась бесконечная кровная вражда. Только в какой-то момент они очнулись и заметили: их мир обречен. И это лишь усилило взаимную неприязнь.
Сумеречный, способный и обреченный читать в душах людей, знал, какие змеи противоречий самодовольства и омерзения теснятся в сердце вечного врага янтарного льора.
— И ты хочешь устроить то же самое на Земле? — требовательно мотнул головой Эльф.
— Ты же всеведущий, вот и скажи, чего я хочу. Или — иссякни моя яшма! — всеведущий не знает моей судьбы? — с переливами рокота лавины глухо рассмеялся Нармо. От него незримыми темными волнами расползалась ненависть к Стражу Вселенной — его винил во всем больше остальных.
— Кое-что не знаю. И это мне не нравится, — признался Сумеречный, замечая явные пробелы на карте судеб.
— О! Как же! Потеря контроля — противное чувство, — застывала маска улыбки. Нармо приблизился, помахивая заискивающе возле лица оппонента зажженным подсвечником.
— Может, это как раз тот момент, когда я раскрою твой секрет Раджеду? Истинную причину, откуда у него взялся такой «верный друг». Аж во рту вязнет от этой патоки!
Сумеречный с неприязнью отпрянул от слабого свечного жара, но в большей мере — от проклятого шантажиста, который все смеялся в лицо. Он опасался тьмы, что вновь прорывала тонкую мембрану разумности и самоконтроля. Эльф представлял, что перед ним пустое место, ничто, безликий падальщик. Но последний отчетливо проступал как обвинение и самый опасный противник.
«Не позволяй ему выводить тебя из равновесия! За столько лет пора бы уже привыкнуть и не обращать ни на кого внимания. Или прирезать его? Всем будет проще, — совещался с собой Эльф, хотя тьма в нем подкидывала не самые мирные пути разрешения конфликта. — Если бы только не знать, что он прав. Когда-нибудь я должен набраться смелости все рассказать Раджеду. Лис-то он лис, но не знает, что я и правда здесь главный обманщик. Проклятье! За столько лет надо было стать равнодушным циником, а я получил только оголенные нервы. И в каждом мире переживаю за каждого. Это жуткое чувство, когда порой ты смотришь на улыбающегося младенца и уже видишь его судьбу до самого конца. То, как он вырастет, как обретет навыки и силу, да еще любовь… То, как будет предан. То, как возненавидит всех и начнет творить ужасные вещи. Вижу, сколько людей пострадает от его невыразимой ненависти. И я не сумею вмешаться. Вижу его смерть, его агонию. А он улыбается, еще ничего не ведая. Это… ужасно. Как будто я существую в прошлом, настоящем и будущем одновременно. Но не имею права исправлять, помогать. И если я вмешаюсь… Проклятый Нармо. Никогда не лжет. Ему нет смысла выдумывать что-то, если самое страшное оружие — это та правда, которую я скрываю».