Янтарные лезвия светились в подземелье. От нахлынувшей волны негодования и несбывшегося желания, черного разочарования, льор сделался в сотню раз злее. И даже тесноту оценивал теперь скорее как плюс, нежели как преграду, ведь свою скорость он временно потерял. Но и Нармо не представлялось возможности разогнаться.
Совершив почти удачный выпад, заставивший сползти самодовольную ухмылку с лица противника, Раджед сам рассмеялся, только возглас его напоминал скорее вой. Зато почти торжествующий: он теснил врага, намереваясь теперь уничтожить их любой ценой, раз у него вновь отобрали Софию. Нармо уходил в глухую оборону, его не спасали уже ни чужие — наверняка украденные — талисманы, ни вставки на тяжелых ботинках.
Чародей, сдвинув брови, пятился к дальней стене. Но не являлось ли все это искусным представлением? Войдя в раж борьбы и наступления, Раджед уже почти ничего не замечал. Когти неслись, чтобы отделить от плеч голову Нармо, но внезапно все тело янтарного льора прошила острая боль, которая обожгла буквально каждую клетку. Льор подавился воздухом, изогнувшись, как под ударом хлыста. Словно поразило молнией среди бела дня, так как Нармо не успел нанести никакой раны.
«Так вот какая твоя… истинная сила», — через пелену, заволокшую разум, подумал Раджед, скосив глаза на самодовольно ухмылявшуюся Илэни.
Чародейка скалила крупные клыки нежити, от ее ладоней исходили черные хлопья пепла, незримо пронзавшие тело противника. Беспричинная боль — одна из самых опасных способностей топазовых льоров, за что их и признавали проклятыми. Буквально каждый орган, каждая частица тела горела и пульсировала, точно разрывали на куски, точно били током. «Там был еще аккумулятор…» — вспомнились слова Сумеречного Эльфа про далекие острова. Странно, что даже льоры страдали от боли так же, как люди. Как люди… Ячед? Льоры…
Сознание желало покинуть, но Раджед призвал на помощь всю свою ненависть. Только она плохой советчик, когда смешиваются все миры, когда жизнь и смерть ведут борьбу возле хрупких чаш весов. И где-то на грани забытья донесся собственный отчаянный голос: «София… Где ты?»
София… Если ее кто-то вывел из подземелья, значит, она была жива, значит, еще оставался шанс спасти ее. И умирать в бесконечной борьбе не входило в планы. Если бы он не поддался гневу, то не упустил бы незаметных манипуляций Илэни с магическим полем.
— Подло! — прохрипел янтарный льор, которого точно на дыбе пытали.
— А как же иначе в войне льоров? — рассмеялась Илэни, глаза которой светились в темноте. Она впадала в экстаз, точно питаясь чужими страданиями. В помощники ей наверняка пришли все темные силы. Кто же такие проклятые чародеи дымчатых топазов? Неужто и правда общались с миром мертвых, с самими демонами? Одним из них представала властолюбивая ведьма.
Чародейка все еще сковывала болевым шоком, и в тот момент одновременно Нармо вскинул когти. Раджед, собрав всю свою волю в кулак, разорвал оковы мучительного оцепенения, отпрянул. Но брызнула кровь; со звоном, как в замедленном сне, отлетали позолоченные застежки камзола, разрывалась ткань рубашки. Пять глубоких порезов прочертили вдоль груди от ключиц до ребер. Второй удар Раджед сумел отразить, хотя Нармо попытался пронзить его насквозь, насадить, как кузнечика, на мечи.
И от сравнения Раджед пуще прежнего разъярился. Он рисковал больше, чем когда бы то ни было, но выбора не оставалось. Теперь он отражал удары Нармо лишь одной правой рукой, а в левой у него вновь оказалась трость, которую он направил на Илэни, улавливая линии ее магии. Сложный узор, совершенно непривычный, однако через него удалось пробиться к шее чародейки в обход щита, часть энергии которого уходила в мерзкую, подлую магию.
Чародейка схватилась за горло, беспомощно вытаращив глаза, шипя:
— Нармо, сделай что-нибудь!
Сила ее магии ослабла, она отбивалась от цепких пут янтарного льора, затягивающих аркан. Раджед сам едва не потерял сознание, ведь когда заклятье отпустило, ощутимее проступили другие раны, особенно свежие отметины на груди. Обильно сочилась кровь, пропитывая лохмотья одежды. Но при виде растерянного лица Илэни и недовольства на широкой роже Нармо, Раджед нашел в себе силы надменно высказаться: