И все.
Мои бешеный папа и не уступающая ему темпераментом, хоть и более отходчивая мама дрались и орали друг на друга, как оглашенные, в дни ссор, так что о том, что у Тумановых размолвка, обычно знала вся улица. Но Лукьянчиковы были другие. Они надежно скрывали за крепко запертыми дверями свои горести и радости, впуская в свою жизнь только самых близких и не оставляя чужим даже крохотной щелочки, в которую можно было бы подглядеть.
Костя не говорил со мной о своей семье, даже когда я стала вхожа в его часть дома. Я, впрочем, тогда и не лезла к нему в душу, и, в общем-то, это было нормально для двух людей, которых судьба свела лишь на короткий срок: не проявлять любопытство, не спрашивать, не откровенничать самому.
В тот первый короткий месяц благополучия после того, как мы поженились, эти разговоры с успехом заменялись сексом, а потом… потом мы не говорили, а били друг друга словами, рычали, кусали друг друга за слабые места — и снова занимались сексом, потому как это был такой легкий способ уйти от необходимости говорить вообще и о том, что происходило с нами — в частности.
И только сейчас, в эту короткую неделю после нашего примирения, когда мы все-таки начали по-настоящему разговаривать друг с другом и выражать чувства словами, не похожими на «чокнутая» и «идиот», я услышала от Кости, что ему нравится Фарида, и что характером он пошел в отца, и что главной в их семье до самой своей смерти была его мама.
— В моей семье тоже главная мама, — поделилась я тогда, и он фыркнул и сказал: «да неужели». — Хоть папа и умеет орать громче.
Да, мама у меня была главная… и самая словоохотливая, что она с успехом демонстрировала сейчас, рассказывая новообретенному свату ту самую историю о том, как мне было пять, и я притащила в детский сад кота, которого подобрала на улице. Через неделю в лишаях была я, вся моя детсадовская группа и кое-то из родителей.
Я краснела и молчала. Костя ухмылялся и тоже молчал.
— Добрая душа была Устя моя. — Мама похлопала меня по руке, завершая рассказ, и морщинки в уголках ее глаз разбежались лучиками от воспоминаний. — Кошек, собак — всех домой тащила, сто штук их у нас было. В тот раз отделалась легко она. Чуйка у нее уже тогда хорошая была, как поняла, что жареным пахнет, так учесала через поля.
— Ну мам! — не выдержала я, когда Костина ухмылка стала уж совсем наглой, такой, что пришлось даже пнуть его под столом.
— Дак Костя наш тоже герой был в детстве еще тот, — сказал дядя Матвей, худощавый, высокий мужчина, так похожий на Костю, что только слепой не распознал бы в них отца и сына, и настала моя очередь ухмыляться, а Костина — пытаться не покраснеть. — Залез, значит, как-то на дерево у речки с мальчишками на спор, а слезть не может. Так они его бросили и убежали купаться, а Костя наш один до вечера там висел, пока уже не стемнело. Только тогда орать и стал. Мать поседела тогда, неделю с Костей не разговаривала. И ведь молчал, как рыба, так и не признался, с кем поспорил. Я б самих этих выдумщиков на ту дереву бы и закинул для профилактики.
— Дети, что поделать, — сказала мама философски, подкладывая себе капусты из большой чашки, — но ведь неплохих вроде воспитали, Матвей, а?
— Неплохих, — сдержанно согласился дядя Матвей.
— Предлагаю за наших детей выпить! — вмешался папа и, по обычаю, встал, чтобы произнести тост.
Говорил он по-простому: вот и породнились, дети у нас хорошие, все у них будет хорошо, сват, Фарида Ахатовна, приходите в гости на будущей неделе, мы будем жарить шашлыки. Дядя Матвей приглашение принял и сказал, что обязательно придет, и я поняла, что первый лед между нашими семьями все-таки разбит.
Мама и папа троекратно расцеловали Костю, а Костин папа чуть коснулся губами моих щек, а потом мама вдруг оглушила всех громогласным «ой, Борь, что ж ты не напомнил, я ж забыла», после чего понеслась в прихожую за своей хозяйственной сумкой, с которой пришла.
И Костя потерял дар речи, когда она извлекла из ее недр теплый темно-зеленый свитер из толстой шерсти с высоким воротом и протянула ему.
— Хотела еще и варюжки, но не успела. Давай-ка, сынок, размер глянем, не коротко ли? — Я ткнула Костю в бок и он, все еще ошарашенный, поднялся, чтобы мама могла приложить свитер к его спине. — А рукава? Ну-ка, вытяни руки.
— Да пусть оденет, — сказал Костин папа, чуть заметно улыбаясь такой же, как у Кости, лукавой тонкой улыбкой. — Константин Матвеич, ну-к, принарядись.
Костя надел свитер, и он был впору, но мама еще немного покрутилась возле, чтобы убедиться, что рукава не коротки и в плечах не узко.
— Это Устя у тебя свитер стащила. Я по нему вязала, — сдала меня она с потрохами, и Костя вдруг будто опомнился: неловко обнял ее и едва заметно запинаясь, проговорил:
— Вот это подарок! Спасибо, теть Лен. Такой мягкий он и теплый, ну, теперь точно на Северах не замерзну.
— Варюжки с Устей передам тогда, — уточнила мама, улыбнувшись, когда следом за ней Костя обнял и меня тоже, чтобы чмокнуть в волосы и отпустить. — Тоже цвет такой, только узор другой и с желтеньким немножко. Устя привезет.
Спустя немного времени Фарида пошла в кухню, чтобы поставить чайник для чаепития с баурсаками. Мои родители и Костин папа разговорились о каких-то общих знакомых, и Костя, воспользовавшись передышкой, выбрался из-за стола покурить.
Я увязалась за ним. Вышла на крыльцо, встала рядом, прислонившись спиной к резным каменным перилам, и с улыбкой стала наблюдать за тем, как он зажигает свою неизменную «спичку».
— Чего это ты развеселилась? — Он заметил.
— Да так, — сказала я, пожимая плечами. — Детство вспомнила. Мама моя сколько чилиговых веников на меня извела. Иной раз только у бабули я от нее и спасалась.
Как обычно, при упоминании моей бабули Костино лицо просветлело, но тут же на него снова набежала глубокая тень. Он оперся локтями на перила и устремил взгляд куда-то вниз по улице, туда, откуда уже скоро должны были показаться первые коровы нашего деревенского стада: одна, пять, десять, — а потом воздух наполнится густым низким мычанием, тяжелым переступом ног и запахом травы, и по дороге, оставляя за собой след из коровьих лепешек, потечет настоящая разноцветная река. Наша корова, Лысёнка, должна была скоро прийти домой с этим стадом.
Я встала рядом с Костей и тоже стала туда смотреть.
— Нет, мои меня пальцем не трогали, — сказал он, помолчав и бросив на меня быстрый взгляд перед тем, как заговорить, будто хотел убедиться, что я точно слушаю. — Мама меня наказывала, но… по-другому.
— Как наказывала? — спросила я.
— Молчала, — сказал Костя спокойно. — Делала вид, что меня не существует.
— В каком смысле? — растерялась я.
— А в прямом. Могла ходить мимо меня или сидеть в коляске и просто смотреть сквозь меня, как будто не видя. И так несколько дней. И с папой тоже так же. — Он помолчал, а когда заговорил, голос стал будто резче и тверже, и чуть выше. — «Если человек несколько раз совершает одну и ту же ошибку, значит, он ничему не научился, значит, он — пропащий человек. Я хочу, чтобы ты учился на своих ошибках. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты вырос хорошим человеком, Костя. Подумай над тем, что случилось, и вынеси урок».
Костя выбросил сигарету, выдохнул дым.
— Папа говорил, мама такая в своего отца. Дед был принципиальный человек, идейный партиец, закоренелый коммунист. Он до конца своей жизни не простил маме ее брак с папой. Бабушка чуть не ослепла от слез тогда. Но дед был человек принципа. Вычеркнул ее из своей жизни — и все.
— А чем твой папа ему так не угодил?
Костя пожал плечами.
— Я не знаю, Юсь. Отец на такие темы со мной не говорил. И вряд ли будет.
— С ума сойти, — сказала я. — Нет, мои бы чокнулись, если бы кто-то решил в молчанку играть. И я бы с ними. Слава богу, Костя, что ты не такой.
Я замолчала, не зная, что сказать еще и какой откровенностью ответить на его откровенность о матери, всю жизнь пытавшейся научить своего сына не повторять ошибок… мысль эта вдруг потянула за собой другие, новые, неприятные, отдающиеся странным эхом из нашего с Костей недавнего прошлого…