— А свитер тебе идет, — сказала я, обнимая его, чтобы спастись от этого неприятного наваждения, и запрокидывая голову, чтобы поймать реакцию на следующие слова. — Хотя, если так разобраться, посмотреть все равно особо не на что.
— Ах вот как, — сказал Костя безмятежно, ущипнув меня обеими руками за мягкое место, и потянувшись за поцелуем, когда я хихикнула. — Ладно-ладно. Мы вернемся к этому разговору через месяц и посмотрим.
— Думаешь, выдержим?
— Ну, — сказал он, чуть отстранившись и глядя мне в лицо, — мы ведь уже начали стараться, правда?
— Поскорее бы уехать из Уренгоя!
Я и сама не знала, что за черт дернул меня за язык, но упоминание о Новом Уренгое сработало, как триггер: Костя задеревенел в моих объятьях, сжал руки крепче, глаза зажглись недобрым огнем.
— Юсь, — еще крепче, так, что мне стало почти больно, — Юсь, ты мне можешь честно сказать, почему ты согласилась уехать?
— В смысле «почему»? Чтобы начать все сначала, — сказала я легко.
Но Костины глаза будто два алмазных сверла сверлили мое лицо, и голос его был так же тверд и остер:
— Значит, чтобы начать все сначала. И начать ты хочешь со мной или…
— «Или»? — перебила я, уставившись на его во все глаза. — «Или»?! Ты идиот, Лукьянчиков, или как? С кем, по-твоему, я должна начинать, с Ванюшкой Аббасовым? С Салаватом? — Я дернулась, вырываясь из его объятий, сжала кулаки. — Какого черта ты начинаешь сейчас, ты вздумал на прощанье мне нервы потрепать? Нашел время, еще бы завтра утром…
— Юся, черт тебя подери, умолкни! — взорвался он, хватая меня за плечи и тряся так, что мне пришлось схватиться за него, чтобы не упасть. — Ты можешь хоть раз ответить мне нормально? Ты можешь уже наконец понять, что я ничего не начинаю, и что я спрашиваю тебя, потому что хочу получить вразумительный ответ!
— Хочешь вразумительный ответ? Так и задавай тогда вразумительные вопросы! — рявкнула я, снова вырываясь.
— Иди ты к черту!
Костя сделал мимо меня два шага, не больше — и я заскрипела зубами, почти зарычала и, рванув вперед, преградила ему дорогу.
— Черта с два ты будешь от меня вот так уходить, Костя, ясно тебе? — Я оттолкнула его прочь от двери, и Костя отступил, но схватил меня за руку и дернул на себя, так что я полетела в его объятья и ткнулась носом в его грудь с такой силой, что едва не сломала. — Только попробуй еще раз все испортить, придурок, попробуй еще раз попытаться от меня вот так уйти, и я обещаю, я тебе ноги вырву и…
— Костя, Юстина! — осторожно выглянула из двери Фарида, и я замолчала и сделала вид, что просто обнимаю своего мужа, и он сделал вид, что просто обнимает меня в ответ, и прижал мою голову к своей груди, чтобы я могла перевести дыхание и смахнуть неизвестно откуда взявшиеся на глазах злые слезы. — Скоро коровы, идемте. Вас все ждут.
Глава 21
Мы дождались, пока Фарида зайдет в дом, сказав ей, что тоже вернемся через минуту, а потом я отступила от Кости на шаг и…
— Значит, ноги вырвешь, если уйду, — уточнил он.
— Вырву, — хмуро пообещала я, запахивая на груди полы ветровки. — Костя, вот ты же знаешь, что я — бешеная тумановская порода, а, что ты меня злишь? Я и так на нервах из-за того, что ты уезжаешь, а ты, как специально, компостируешь мне… — я поняла, что снова распаляюсь, и все-таки заставила себя заткнуться, — прости.
— Чё компостирую? — Нет, он был неисправим.
— Не «чё», а «прости», идиот!
— Сама идиотка, — тут же отреагировал Костя, и спустя секунду напряженного и близкого к взрывному молчания мы оба вдруг прыснули и расхохотались: от нелепости слов, от облегчения и бог знает, от чего еще.
В воскресенье Костя улетел на Новый Порт, а я осталась в деревне: считать дни, волноваться, переживать… — и стараться, стараться вместе со своим мужем сохранить то, что возродилось между нами здесь, в месте, где мы были самими собой, рядом с теми, кто любил нас и хотел для нас самого лучшего, несмотря на то, что иногда это выглядело совсем иначе.
— Я скучаю по тебе, Лукьянчиков, — признавалась я вечером, когда мы созванивались по скайпу и обсуждали прошедший день.
— Ну надо же, — отвечал Костя наполовину шутя, наполовину серьезно. — Юсь, у тебя температуры случаем нет, ты нормально себя чувствуешь?
— Это намек на то, что я плохо выгляжу?
— Ты хорошо выглядишь… Даже слишком, хотя под этой кофтой ничего толком не разглядеть. — Он ухмылялся, и я уже знала, что за этим последует. — Может, снимешь?..
Мы флиртовали напропалую.
…За несколько дней до моего отъезда в Уренгой в нашей деревне случилось несчастье. Один из дружков Анчутки ударил ее ножом прямо на глазах у Евы, после страшной пьяной драки, во время которой они переломали мебель и перебили всю посуду. Степка схватил Еву в охапку и выбежал на улицу, и Фарида перепугалась до полусмерти, услышав бешеный стук в дверь и задыхающийся, срывающийся от ужаса детский голос. Она затащила детей в дом и вызвала полицию и скорую, и Анчутку той же ночью увезли на срочную операцию в Бузулук.
Ее пьяный дружок благоразумно скрылся, забрав нож с собой.
С раннего утра у Лукьянчиковых в доме горел свет, сновали туда-сюда люди в форме, сверкали полицейские мигалки. Уже в обед детей забрали в социальный приют, поскольку в деревне своего не было — в бузулукский, до возвращения Анчутки из больницы.
Говорили, что она может и не вернуться. Удар ножа повредил внутренние органы, и состояние ее было тяжелым.
Вечером к нам потянулись любопытствующие соседи: обсудить, поделиться догадками, просто поохать над судьбами детей. Происшествие по меркам нашей тихой деревеньки было страшным. Об Анчуткиных грехах тут же забыли, все переживали за нее, кто-то даже взялся отвезти в Бузулук общую от всех нас передачу в больницу. Мама напекла булочек и наливала желающим травяного чая со зверобоем и чабрецом, и соседки костерили неразумную Аньку, сгубившую свою молодость, жалели сирот, строили догадки насчет их судьбы и спешили домой, прижать своих собственных чад к груди и напомнить им, что их родители с ними и любят их.
Уже поздно вечером, когда последние сочувствующие разошлись, я, забравшись под одеяло и дожидаясь Костиного звонка, долго думала об Анчуткиных детях, о детях вообще и о том, какая все-таки неоднозначная штука — взрослая настоящая жизнь.
Мы ведь с Костей вряд ли хоть раз обсуждали всерьез вопрос о ребенке и о том, даст ли нам на него бог, как в той поговорке, если у нас родится малыш. Все это предполагалось как-то само собой: брак и сразу дитё — так было у всех, так жили все, и так было заведено не нами и задолго до нас.
Вот только в нашем браке все было не как у всех. И даже если бы бог дал нам ребенка, смогли бы мы с Костей что-то этому ребенку дать? Или мы, как Лида и Ростислав Макаровы, на ускоренных курсах лжи и притворства научились бы изображать семью ради человечка, рожденного в самый разгар нашей с Костей войны?
А может, это нашему ребенку пришлось бы учиться выживать на поле боя, как научилась выживать, спрятавшись за баррикадой безразличия ко всему миру, маленькая Ева?
Я была никудышной женой большую часть своего брака. Кто дал бы мне гарантию, что как мать я оказалась бы тогда лучше?
Костя встречал меня на перроне Уренгойского железнодорожного вокзала, куда прибыл наконец после долгих двух с лишним суток пути переполненный вахтовиками и оттого страшно шумный и провонявший водкой и соленой капустой поезд. Я не любила поезда дальнего следования особой нелюбовью именно из-за того, что часто приходилось делить вагон с пьяными мужиками, едущими на перевахтовку — а им после возлияний всегда страшно требовалось женское присутствие, — но в тот раз поездка была какой-то особенно длинной и оттого еще более ужасной.