Но ни торговых палаток, ни разносчиков, ни шума, обычно сопровождающего городскую жизнь.
Странно.
Кехан, склонив голову к заплетенной гриве лениво переступающей копытами лошади, тронул рукояти бенго, провел по кожаным лентами и кистям, проверил, легко ли выходят клинки из ножен. И вслушался в город, оттаскивая себя от наступающего из пустого очага холода.
Городской шум все же был, но совсем тихий, словно перепугано прячущийся за стенами, дверями и ставнями, задвинутыми засовами.
Но ничто из этого не казалось неправильным.
Впереди показались последние дома, за ними начинались полудикие сады, сейчас покрывающиеся темной зеленью наравне с цветами. Дикие ягодники и хлебные деревья все еще демонстрировали голые ветви, однако шипастые магнолии и низкие сосны достаточно скрывали от чужих взглядов каменистые склоны.
Извилистый забор, осыпающаяся побелка, узкий переулок, в густой тени ничего не разглядеть. Следующий забор, еще одна крыша, с синими драконами на гребне.
Переулок. Тьма с нем такая же обыкновенно-густая, но… прорезается неожиданно суматошным, паникующим детским шепотом.
Кехан придержал лошадку, чуть замедляясь, не торопясь миновать узкую щель между стенами.
— Давай, давай же! — надрывный шепот.
И в ответ отчаянное и испуганное детское:
— Беги, давай же, беги! Я не дотягиваюсь!
И Кехан, коротко свистнув, свернул в переулок.
Лошадка нервно дернула головой, ныряя в странно осязаемую, склизкую и густую темноту.
Задрав голову, Кехан успел заметить свисающего на ту сторону забора мальчишку лет десяти. Привстал, и, схватив за босую ногу, дернул назад.
Мальчишка охнул и рухнул ему в руки. Жилистый, грязный, на лице кровь, но одет прилично и подстрижен аккуратно.
Из-за стены раздалось паникующее:
— Леан?
Мальчишка расширил глаза, осознав свое положение, открыл рот и почти закричал в голос. Кехан успел зажать ему рот, качнул головой.
Чутье вопило, поторапливая.
Память кружила листьями на ветру.
Отсадив мальчишку, притер лошадку к стене, встал на седло, подтянулся и свесился вниз, мимоходом порадовавшись, что ни пик, ни битой керамики в верх стены не встроено.
Внизу, задрав голову, стоял еще один мальчишка. Чумазый, в драной старой рубахе, он изо всех сил старался стать невидимым.
— Пш, давай, — шикнул Кехан и спустил вниз ленту бенго.
Мальчишка, не раздумывая, вцепился в кисть, и Кехан потянул вверх. Груз оказал помощь, упираясь ногами в неровную кладку и миг спустя оказался на стене.
Кехан сдернул его вниз и осел в седле.
Тихо понукая лошадь, попятился с грузом из переулка.
— Что там? — спросил тихо сжавшихся перед ним в комок мальчишек.
Мельком во дворе он не заметил ничего особенного. Полуголые деревья, старые серые стены дома.
Мальчишки дружно икнули, практически онемев от смеси ужаса и облегчения.
Выбравшись из переулка, Кехан развернул лошадь, ускоряя ее ленивые шаги. Остальные Джихан Беру почти выехали из города, кое-кто оглядывался. И они, кажется, осторожно формировали боевое построение, не торопясь щетиниться пиками, но…
Кехан ускорился. Чутье подгоняло, но торопиться это привлекать излишнее внимание. Кого бы то ни было.
— Там, там… — один из мальчишек, Леан, отмер, — эхли… эхли…
И за спиной заворчали, зарычали камни, задрожала земля.
— Ша, ра джахат! — Кехан не стал дослушивать, с силой пиная лошадь каблуками. Та, злобно взвизгнув, рванула вперед, резко, едва не сбрасывая пассажиров. В пару мгновений пролетев последние дома, они выскочили на утоптанную дорогу, к задержавшемуся строю Джихан Беру.
Кехан вломился в ряд между возникших словно ниоткуда пик, и рискнул обернуться.
Увидел, как в воздух, под жаркое солнце, обманчиво бесшумно и стремительно воспарили камни. В одно застывшее мгновение среди них клубились пыль и тьма, разрезаемые на ломти яркими сияющими лучами дневного светила. Но оно прошло, и камни рухнули вниз, с грохотом, заглушающим мысли, сотрясая землю. Дорога заплясала под копытами лошадей, те частью теряли равновесие и падали, некоторые попятились, приседая от испуга. Накатившая волна пепла вперемешку с пылью с ревом швырнула в лица осколки камней, прокатилась по дороге, оседая на земле черно-серой удушающей пеленой, пригибая деревья и кусты, заставляя немногих с трудом усидевших в седле всадников пятиться. Живая тьма свилась в клубок над городскими крышами, расплескалась, забилась плетями и затихла, накрывая пологом обломки, оставшиеся от стен.