А однажды он слышит обрывок их разговора. Джо встречает отца у здания Адмиралтейства, и пока Леонарда отвлекает какой-то бюрократ с научной степенью, Кирк успевает поболтать с Джо. Та внимательно его слушает, сжимая маленькие кулачки на подоле блузки, кусает губы, а Кирк кладет свою ладонь на ее макушку. Он заливается соловьем, что-то вполголоса рассказывая, а Леонард замечает не менее недоумевающего Спока в десятке метров от них.
Но через несколько минут Джоанна вдруг утыкается в чужой форменный китель, пряча лицо, и Леонард со Споком больше не могут оставаться в стороне.
– Верь в нас, детка. Все будет в порядке, – слышат они тихий, но уверенный голос Джима.
Маккой не хочет знать, чем он ее расстроил и очень хочет знать, чем дочь сама себя терзает. Но та отнимает лицо от груди Кирка, алеет щеками, а потом все же улыбается. Открыто и ярко. Ее глаза блестят, она кивает Джиму и почти моментально становится совершенно обычной девочкой-подростком. Которой абсолютно не из-за чего рыдать посреди улицы.
Эта метаморфоза сбивает с ног, но сколько бы Леонард ни допытывался, ни дочь, ни друг, ничего не говорят о том, что между ними произошло. Леонард признает их право на секреты только тогда, когда они не дают ему лишних поводов для волнений, но прекращает спрашивать – он верит, что ничего серьезного от него бы не стали скрывать. Он знает, что они оба любят его и доверяют ему, и не захотят тревожить понапрасну, волнуясь еще и о нем. Иногда подобная «пристрастность», как называет ее Спок, выходила им боком, но такова цена за эту любовь. За привязанность, доверие и близость. Он тщится объяснить это вулканцу и закрывает глаза на любые мнимые проблемы. Они – его семья, а быть так близко, порой, бывает еще тяжелее, чем не быть рядом совсем. Это он тоже знает по собственному опыту.
Он знает, что Джоанна не назовет любого другого мужчину отцом. Даже тогда, когда настоящий является им большую часть жизни лишь на фотографии. Он знает, что она всегда будет его любить этой своей детской непосредственной любовью, сколько бы лет ей ни было. Он знает, что она всегда его выслушает и выполнит все его предписания как врача, когда заболеет. Он знает, она каждый раз будет искренне пытаться понять, почему он пропадает на месяц или два, но будет верить и ждать. Он знает, что она последует большинству его советов и всегда будет верить ему не так, как матери.
Но только все эти знания не избавят его от боли и горечи в сердце, когда меланхолия берет свое. Ее не запить ни сладким лекарством, ни обжигающим алкоголем, ни смертельным ядом. Сожаления останутся с ним навсегда, и все, что он может – заглушать их подручными средствами. Инопланетным пойлом, несуразными приключениями Джима, пациентами или неизведанными планетами. Все только для того момента, когда тонкие руки дочери снова его обнимут.
***
Речь Бертона обрывистая и сумбурная и через двое суток после инцидента. Доктор Маккой не выявил никакого внешнего воздействия на организмы биологов, но весьма красноречиво высказался насчет их психического состояния. Все оно сводилось к глубокому шоку, причиной которого могло быть только увиденное. И когда в рапортах Фехнера и Каруччи Спок не увидел ничего, что бы объяснило этот шок, он взялся за Бертона.
Тот нервничал, заикался, поминутно пытался взять себя в руки и глубоко дышать, но говорил. И из его короткого рассказа Спок понял только то, что во второй воронке, где они увидели модель рушащейся стены, было не просто абстрактное здание. Это была точная модель из воспоминаний самого Бертона. Срывающимся шепотом биолог говорил о том, что однажды эта стена рухнула у него на глазах в реальности. Точно так же – раскололась надвое и ушла под воду.
Естественно, выводов из этого заявления можно сделать больше десятка, и самым вероятным было бы совпадение формаций океана с когда-то увиденным человеком событием. Самым маловероятным же был тот, где океан каким-либо образом сканировал подсознание офицеров, выудил из него одно из воспоминаний и воспроизвел в модели. Шокирующих воспоминаний – судя по реакции Бертона и остальных. Но Фехнер и Каруччи отказались подтверждать предположение со сканированием – однозначных доказательств не было, и Споку пришлось теряться в этих выводах и догадках.
Пришлось заново исследовать записи, отправлять новые шаттлы в полосы тумана и искать еще хоть что-то, что могло бы пролить свет на природу этого феномена. Трое биологов больше ничем не могли им помочь, не помогал и океан – они находили только мимоиды, симметриады, длиннуши или позвоночники, но больше ничто не подтверждало, что этот океан – не только живое существо, но и разумное, обладающее какими-либо экстрасенсорными способностями.
Спок берет за основу этого феномена данные о самых распространенных формациях Соляриса. Длиннуши не подходили почти по всем параметрам, кроме, конечно же, пены, из которой было сделано все на этой планете. С борта шаттла те представляли из себя длинное продолговатое образование огромных размеров – превосходящих Большой каньон, если искать аналогии на Земле. Опять же, Джим назвал его «питоном», но ни одно земное пресмыкающееся не могло содержать в себе целые горные гряды. Внутри которых находился центр действия сил, возносящих склоны этих гор из медленно кристаллизирующегося сиропа к небу.
Не подходили и симметриады. Хотя именно из-за них весь научный состав «Энтерпрайза» все настойчивее говорил о разумности Соляриса. Симметриады возникали внезапно. Их появление напоминало извержение огромной массы из-под поверхности – область океана в несколько квадратных километров вдруг начинала блестеть, как стеклянная, не меняя при этом своих свойств, а потом вспучивалась и выбрасывалась вверх в виде огромного пузыря, в котором отражалось все окружающее пространство, а цвета преломлялись так, что было невозможно уследить за сменой спектра. Сверкающий огнями глобус недолго парил на небольшой высоте, а потом начинал растрескиваться у вершины на вертикальные сектора, которые перепончатыми арками замыкались, переворачивались, уходили вглубь его тела и там продолжали свои трансформации. Бьющие прямо внутри шара гейзеры ила формировали коридоры и галереи, расходящиеся во всех направлениях, а «перепонки» создавали систему пересекающихся плоскостей, свисающих канатов и сводов. Такие образования у одного полюса идентично копировались даже в мелочах на другом полюсе – отсюда и пошло их название – «симметриады».
Именно из-за этого копирования ученым пришла на ум идея о том, что данные формации могут представлять из себя модели уравнений высшего порядка. Ведь большинство таких уравнений можно выразить языком геометрии и, следовательно, построить эквивалентное им геометрическое тело. Но в случаях симметриад это были бы не просто уравнения, а целые математические системы в четырехмерной модели. Поэтому симметриады больше всего напоминали разумную, «думающую» часть океана. Но они никогда не повторялись, как не повторялись и физические явления, происходящие внутри них: в какой-то области формации воздух переставал проводить звук, где-то уменьшался или увеличивался коэффициент рефракции, локально изменялось гравитационное тяготение, гироскопы сходили с ума или внезапно появлялись или исчезали слои повышенной ионизации. Исследовательский отдел сбился на первом же десятке наблюдаемых феноменов, но все еще считал эти формации «мыслящими».