Пронеслась вдоль борта тачанка удалого батьки Хунлелю, сына Арепу.
На глазах разлагался родовой строй.
Кислотные ли дожди, ветровая эрозия или жаркое дыхание полярной фауны вытачивают из вечного материала причудливые эти фигуры?
Женя Силкин раскурил две беломорины, Елецкой и Гродненской фабрик. Затянулся по очереди каждой.
— Ты, старичок, единственный порядочный человек на флоте, — поприветствовал его Николай-второй. — Я Рудику-то так и сказал, поставил его в известность.
Подумав, Женя оставил себе елецкую папироску и кивнул вслед удаляющемуся атомоходу:
— По военному закону эскимосов нельзя губить убегающего соперника. Разрешается лишь подрезать ему сухожилия на пятках и подпалить мочки ушей.
Атомоход «Ядрёный» вспарывал льды, как опытный портной вспарывает штуку белого шевиота. Рапаки, припай и стамухи разделяли общую участь. В переписываемом набело учебнике истории вычерчивался идеальный генеральный зигзаг.
— Надо же что-то делать… Надо куда-то плыть, — спохватился Николай-второй. — Впрочем, в дождь крышу не кроют, а в вёдро она сама не течёт. В Арктике главное — не проливать чай и не плевать на оленей через дымоход.
А пристойного хода, в конце-то концов, можно добиться энергией сокращения членов и внутренних органов.
Сыру-нэ-батура
Прошлое лето стояло вёдро, и пригорело всякое жито. А на осень мороз побил всю ярь и всё обилье, и борть. И был голод чрез зиму. Ни мелкоплодных конских бобов, ни чечевицы. Рожь — осминка на полугривне.
И ели хлеб сухой, и того через день, в меру воду вкушая.
И сёла наша лядиною попростоша.
Почитая и реки, и нимф, и всякие другие божества, поклоняясь упырям и берегиням, принеся жертвы всем и при помощи этих жертв произведя гадания, я направил стопы к Златокипящей Мангазее, что на реке Таз, чтобы в диком краю оставить кумиры: Перуна древяна, а главу его серебряну, а ус злат; и Хорса-Даждбога, и Стрибога, и Симаргла, и Мокошь.
На Яковлев день задержало меня ненастье в яранге вдовы Сыру-нэ. Красавицей хозяйку не назовёшь. Косы с проседью, груди по пояс. Глазища раскосые печальные. А по шее от уха до уха бледно-розовый шрам.
Бедна была вдова в самой высшей степени. В Гурий нечего положить.
Облегчил её участь, насколько позволил досуг. Из прелых шкур раскроил новую крышу, календарь с выражением почитал.
Дело к ночи. Поужинали неубедительно. Хлобыстнули кипяточку с сыроежками, поклевали ягодок кислых, погрызли мездру и корешки сибирской лиственницы.
Вышел я на мороз употребить табаку.
— Ты поел, что Бог послал, а закусил, чем чёрт посрал, — упрекает вдогонку хозяюшка. Заботится, значит.
Разделась она до самого основания, до корольков-бус, и улеглась навзничь под меховой камлейкой. Ну, а я лицемерно сплю стоя, опершись о полог.
«Невелик грех, — допускаю, — участвовать телом в межвидовой гибридизации и селекции. Уж не продолжить ли род в предполагаемых обстоятельствах? Однако удастся ли различить шокирующие оттенки трения юридически грамотно? Жить в яранге без лодки, без охотничьих припасов — значит быть у смерти в зубах. Обратной дороги, вестимо, нет. Ну, а в Мангазею и вовсе ходят поштучно».
Поднялось солнце из-за гор. Пурга утихла. Снег сверкает, мирно струится дым.
Как в бреду, отметил я у вдовы командировку и натощак продолжил путь.
Плетусь наугад, будто заведённая пружина подталкивает. От Петрова до Покрова, от стойбища к лежбищу. Сквозь невзгоды, вопреки маловерам и недоброжелателям.
Доволочился, наконец, к постели реки.
Кипит на том берегу работа. Дробят старатели кварциты, моют песок. Набивают рюкзаки самородным золотом.
— Больше пуда не молоть! — покрикивает объездчик. Злобный детина, упитанный, в нарты запрягать можно.
Примечаю во мху у тропы армейские фотографии. Мои же собственные: возле параши, у Знамени части… Лицо спокойное, чистое. Но выколоты у солдата глаза и зачёркнуты густыми чернилами половые органы.
Понюхал приметный след, и волосы встали дыбом. Чую, братцы, попался в страну людоедов Сигэ и дьявола Барусси.
Опознали меня нечестивцы, возликовали. Азбукой глухонемых прославляют. Коньяки откупоривают. Режут собак, надувают резиновых женщин.
Такая пошла потеха, такой ералаш!
Ватными перстами осенил грудь крестом. И стала земля пуста и безвидна.
Вспомнилась отчего-то вдова Сыру-нэ, худые её колготки, квёлая крыша.