— Ленина значок. Ленина значок отдавай, — рыдая, на ломаном русском языке объяснил мальчуган цель своего поступка.
Курдайский маяк
Я возвращаюсь к ней в своих эротических снах.
… Ночь затаилась у крыльца зверпромхоза и подслушивает, как звенят от мороза резиновые мои сапоги. Украдкой промокаю рукавом нос и наклоняюсь к её щеке, татуированной тремя вертикальными линиями. Согреваю дыханием. Поправляю тёмную прядь, выбившуюся из под свадебного головного убора.
Целую. Как смутно и неистово хочется её тела.
Одежды, будто расчитаные на процедуру продолжения рода в ненастье, вдруг расступаются слой за слоем. Помедлив, приотворяется плоть. Ощущая радость находки, пронзаю сокровенную суть невесты моря и заполняю её каждую клетку. Какое пламя бушует внутри этой ледяной женщины…
И мы взлетаем над строкою как над страной где всё возможно погорячась неосторожно пусть за ценой не постояли и потому билет недёшев как будто аэрокорабль в червонном золоте исполнен…
Чуть слышно опадает дверь. Пряча взгляд, выступает продрогший хозяин стойбища.
Я прижимаю к груди пылающее лицо спутницы моей страсти.
Старик посапывает, олицетворяя органы судопроизводства.
Эхо далёкого маяка кромсает сентябрьское небо на угодья для лагерей усиленного режима. Одиноко полоскам света в этой бездонной вечности. Они пульсируют вверх, к подслеповато прищурившейся Луне.
Скрипят первым снегом путники, марширующие к Златокипящей Мангазее в горле реки Таз. В конце концов туда ведёт всякий след. Старатели обмирают на ходу, чтобы сберечь азарт и видят себя напоследок в отчей яранге. Огонь жирника мигает, трепетно освещая меховые стены полога.
Держится молодцом дежурный зюйд-вест. Он хлещет по стеклу обрывками проводов и, собрав в пригоршню сосульки, швыряет их в бороду непрошеного свидетеля.
— Говорил им, блядям: «Не продавайте Аляску», — возвращается издалека сиволапый старец. — Теперь вот Россию из последних сил берегу. За вами которую ночь… Не обращайте внимания.
Проходят годы караваном порожних каравелл да по скользкой воде, да вдоль матёрого берега.
Насидитесь ещё в бочке с мочёными яблоками, убаюканные плеском влаги и мерным покачиванием судна.
Владейте ж друг другом, пока не поздно. Встречайте зарю!
… Молчим, опустошённые и выстуженные. Переобувшись уходим.
Навстречу, из переулка имени Шверника, звенит колокольцем неведомый зверь, движимый паром. Лохмат, тяжёл настырный зверь, он мокрой варежке подобен. Дородная всадница в камлейке, расписанной инеем, что-то советует нам на ходу на языке луораветлян.
— Надо оленя резать, кровью руки греть, — шёпотом переводит моя милая, сестра Солнца.
— Взял он саблю, взял он остру. И зарезал сам себя-а-а… — пою я вослед, но заповедь предков позёмкой относится в сторону и разбрасывается по запертым на щеколду дворам.
Последний Сенаторов
В культурной жизни нашего районного центра не последнюю роль играет очередь за сгущённым молоком.
Занимать её поручают подросткам и престарелым людям ещё с обеда, а под вечер появляются хозяйки с бидонами и деньгами.
Становиться за ветеранами труда — дело юридически грамотное, простоят сколько положено. А вот у детворы нередко бывают другие планы.
— Мамк, я за девчонкой с ободранными коленками занимал, — скажет дома какой-нибудь Андрей Кровавое Яйцо и убежит по своим молодёжным делам: обозревать события в душевой или воровать мешки с сахаром из вертолёта.
В урочный час выйдет мамаша к киоску и… растеряется, нет тут девчонок с ободранными коленками. С разбитыми носами — верно, есть, и в порванных чулках попадаются, а вот с коленками нету. Как быть? Молока не взять — день пропал. Ну, попросит мама двух-трёх невест снять чулки, показать колени… Потом лезет, как правило, напролом. Скандал, безобразие.
И решили земляки раз и навсегда навести порядок. Пронумеровать бидоны. Генералы производства, завсегдатаи в первом десятке оказались. Те, кто борозды не испортит, следом за ними. Ну, а разным пустосмехам, лицам свободных профессий, пришлось трафаретить на бидонах по три цифири.
Крепко не повезло Сенаторову. День прошалил он с бредешком на Гусином озере, а чуть померкли небеса, как штык, к заветной точке притопал, канистрой позвякивает.