— Извините, — говорят ему старожилы. — Поспели Вы к шапочному разбору. Стойте последним.
Не показал виду Сенаторов, гордец был ещё тот.
— Здесь не место разбирать этот шкурный вопрос, — с важностью нюхая табак, сказал. «Какая, блин, несправедливость!» — подумал.
Не попил молочка в тот раз отпетый рыбак, перед носом последнюю флягу опорожнили. И назавтра ушёл несолоно хлебавши.
Так и в систему вошло. Выйдет к магазину Сенаторов с баночкой из под майонеза, поплюёт на солнцепёке и ни с чем обратно пожалует.
С каждым днём отмечают в нём обыватели перемену. Начал с лица спадать, слабнуть. Кашляет нехорошо. Фурункулами запаршивел. То с палочкой приковыляет, в сторонке постоит, то на костылях приволочится. Раздобыл инвалидную коляску на дутых шинах. Попервости сам рулил, потом клюшкой за попутный трактор цепляться приноровился. «Смерть не за горами, а за плечами», — полюбил повторять.
— И смех, и грех. Вот ведь до чего рыбалка с запретной снастью доводит, — рассуждают добрые люди. — Надо шугануть его отсюда, аппетит портит.
Но соседи поступили иначе. «Редкой фамилии гражданин погибает, — горюют. — Сенаторов. Сгинет не за грош — останутся на нашей улице одни Панькины да Кузькины. Надо его на красотке из глубинки зарегистрировать, чтобы с коровой была».
На том и остановились.
Девка попалась пригожая, работница, а корова — ведёрница. В тело вошёл Сенаторов. Трескает молоко от души, мордой пышкает. Покормив курей, грозится в шахту на заработки уйти, на холодильник скопить.
Представительный стал мужчина. Слово «бредень» забыл.
Порой найдётся в очереди шутник, спросит:
— Кто тут последний?
— Сенаторов, — отвечают ему, шутку поддерживают.
А какой он теперь последний, если в подъезде ещё пятеро Сенаторовых, пока ещё без штанов, почтовые ящики грабят?
Корова
Море Лаптевых плоско, как шутка сластолюбивого старца.
Солнце стоит высоко и пахнет свежими огурцами.
На палубе юта сезонный лоцман Обабков, бывшее национальное меньшинство, придумывает впрок географические названия.
В крошеве годовалого льда пускает зелёные слюни стеллерова корова. Ноздри её влажны, глаза безумны. Пошевеливая вибриссами, корова усваивает стратегическую карту Оленёкского залива, оброненную кем-то, возможно, мною, в секундном замешательстве. Кто-то, возможно, я, осмелев, начертал на её боку символы кумовства и землячества, нацарапал и женский таз, проявив себя недюжинным рисовальщиком.
Рачительному хозяину, мне, открылся коммерческий интерес к шкуре необузданного животного. Рисунок-то явно удался и стоил целое состояние. Сжав в кулаке пластмассовый портсигар, я поражал им корову в жабры, добиваясь её биологической смерти.
В варварском акте я был изобличён старшим помощником капитана и объявлен за ужином личным писарем и редактором санитарного бюллетеня.
Чум хороший у Белой Воды
У самой белой воды испокон веку стоит чум.
В чуме проживает голый сирота Хорхе дикой национальности.
В стыдные застойные годы по соседству гужевалось племя командировочных людей. Инородцы грабили недра, варили брагу из пустяков и, позоря звание полярника, ухаживали за ластоногими.
Куда подевались бедовые постояльцы, Хорхе уже не помнил. То ли их одного за другим употребил в пищу ручной медведь, то ли это сделал сам Хорхе. От прежней весёлой жизни сохранился медный помойный сосуд ачульхен на девятнадцать персон да фото татуированной женщины в свадебной набедренной повязке из чешуи рыбы.
Скудность почв понуждала Хорхе обратиться лицом к морю.
«Достойна верна друга язва, нежели лобзание врага», — оправдывал палеоазиат свои опустошительные набеги в природу.
Экономно расходовались внутренние резервы: небольшой запас жира на почках и брыжейке.
Чтобы сохранить чистоту мировоззрения и побороться с суевериями, Хорхе прислонял ачульхен к ушной раковине и завлекал радиоволны. Из пустого воздуха доносились сиплые дебаты народных избранников.
— Катарсиса нету. Разве ж это катарсис? — негодовал сирота и в сердцах использовал сосуд по исконному назначению.
Однажды прибой вышвырнул во мхи тело с признаками морального краха. Вызывая невольное уважение, тело икало через равные промежутки времени. Из оттопыренных карманов просыпались во влажную среду неброские портовые сувениры: пластмассовый компас, окремнённый плевок саблезубого тигра и трещиноватые халцедоны.