— Господа! — воскликнул он, ожидая рукопожатий. — Господа, я первый увидел землю. Мы имеем честь миновать мыс Святого Носа! Не вспрыснуть ли нам прохождение этой географической аномалии?
Частная жизнь — забой!
На Севере диком на едином клине земли стоит сарай. Стены его сложены из костей исполинских тварей и их кизяка, но крыши как таковой не имеется. Внутри сарая валяются хрящи и мышцы тех же самых зверей и принесённая ураганом обложка журнала «Катера и яхты». По правую сторону вдоль берега моря на полторы версты раскинулся рудник «Светлый Путь», а по левую — до самого горизонтапростирается погост.
В предрассветном тумане, наполняющим душу благоговейной грустью, анонимный бульдозерист ковыряет впрок ямки. Поодаль прямо из горлышка допивает шнапс инкассатор Котура.
— Эй, старикан, рой могилу пошире! — приказал он могильщику, расправив плечи, затем пригрозил пустым шкаликом небесам и, прошептав: «Дешёвка!.. С тобой навеки!», высирелил себе в лоб из табельного оружия.
Звук выстрела с опозданием ударил в борт теплохода «Толя Комар», покачнув судно, отражённый, вернулся на сушу, готовый нести помиру горесную весть, но, упёршись в наземные бастионы рудоуправы, истаял.
Управление рудником «Светлый Путь», памятник зодческих наклонностей учеников Бармы и Постника, представляет собой восьмерик с четырьмя прирубами, причём каждая грань восьмерика увенчана бочкой. Над этим восьмериком возвышается второй, увенчанный пятиглавием, а каждый из прирубов покрыт двумя бочками. Прочие детали прогрессии, скрытые облачностью, неведомы никому.
Пожары отечественных кампаний причинили зданию ущерб, зато последующие реставрации изложили без купюр краткий курс истории архитектуры. В нашем случае аварийный объект сочетал в себе признаки языческого капища, и курной избы, и детинца восточных славян, и кровли романского монастыря, и чертогов византийского капитула.
В парадном вестибюле с колоннадой коринфского ордера на рустованной аркаде полыхает грациозная мозаика: по торной дороге, наезженной лошадиными обозами с навагой, состязаются в беге с посошком в руках нагие горные мастера и бригадиры.
Трапезная, галереи, канцелярии и архивы отделаны с неслыханной роскошью: широкие настенные панно пестрят изображениями мёртвой натуры, а преддверия представляют оперные пасторали.
Собственно кабинет управляющего вызывающе скромен: на гвозде у двери висят рабочие штаны из ножных шкурок волка ворсом книзу, заполненные смесью оленьего моха и волоса, которая вбирает в себя экскрименты и меняется несколько раз в день. В проёме звонницы стоит стол из чёрных досок. На столешнице лежит перьевая ручка и спичечный коробок с надписью на шести языках: «Три старых лезвия и одно новое». Здесь управляющий без задней мысли раздаёт импортный ширпотреб смехотворцам своим, иногда глухим, иногда карлам своим и лекарю любимому своему.
На паперти у ламповой сосредоточенно курят шахтёры, пищевым дымом выдавливая остатки бытовых снов, настраивая себя на краткосрочные подвиги с применением брани.
Под скамьёй питается сухарём усатый бровастый кобель Подполковник.
«Правильный пёсик, — одобрил Николай Дарданелл. — Других не держим-с».
Нравилось Коле, что собака кушает с аппетитом, слизывая с пола крошки и пшеничную пыль.
Поднялась клеть с рабочими ночной смены, с лязганьем отошла дверь. Вынесли увечных. Следом потянулись, поддерживая друг друга, контуженные.
Навстречу им, балагуря прорывалась вторая смена.
Николай почесал Подполковника за ухом:
— Записывайся в бригаду, обыватель империи зла. В обед мёд-пиво будем пить, подсвинком закусывать!
И вдруг, из милосердия, сгрёб в охапку и спрятал за пазухой.
Щёлкнул замок, и клеть обрушилась в пустоту.
Земледельцы рабского состояния княжеских сёл в эпоху Русской Правды назывались смердами, в тесном смысле. А близкая родня Николая: отец Николай Николаевич, дедушка Николай Николаевич и прадед Николай Николаевич Дарданеллы, напротив, были людьми освобождённого труда, в тесном же смысле — горнорабочими.
Если на то пошло, Николай понимал фамильный бизнес как сумму привычных движений, ценой потери богатырского здоровья вознаграждаемую государством. С равной самоотдачей свирепствовал Дарданелл на кувалде-маме и на ручном перфораторе. С той же дотошностью обезопашивал кровлю и бурил шпуры.
Принимая стихию народной жизни, её цикличность и ритм, желал Николай быть в ладу с остальными ремёслами: честь честью плотничать и столярить, заготавливать лыко, копать колодцы и выгребные ямы, класть печи, сеять горох и репу, корчевать пни, собирать сморчки и обабки, клюкву и бзднику, врачевать ячмени и заговаривать зубы, плести бредни и морды, солить максу (печень трески), холостить кабанчиков, кроликов, нутрию.