Итак, пошурудив хворостиной, лезу в логово с наветренной стороны. Нарочно покашляв, поднимаю матёрого зверя, век которого определить не берусь. Настоящий гаремный самец стада, да ещё с тремя головами. Разъярён до предела. Встав на дыбы грудью к стрелку, дерёт землю, любопытствуя, в чём, собственно, дело. Я, со своей колокольни, целюсь особи в ухо, так как стрельба по ногам, по моему убеждению, лишь раздражает животное.
К несчастью, оружие оказалось незаряженным. Почему так получилось — до сих пор не могу понять. А фотоаппарата у меня отродясь не водилось.
Воля ваша, а это правда: шишом восстала шевелюра, задрожали члены. Сердце моё билось сильнее обыкновенного, лицо горело.
Что прикажете делать? Зря, выходит, одискомфортил мутанта?
При любом исходе не должно унывать и падать духом, милостивые государи. Тем паче, в кармане сюртука содержался на чёрный день казённый сухарик.
— Кушайте, хлопцы, а то остынет — угощаю. — Расшатывайте клыки. Недурно устроились, если на то пошло. Благодать-то какая, покой. Отдельное помещение для кала имеется. А на Большой Земле, увы, первичное накопление капитала. Правовой нигилизм. Завхоз школы-интерната для ветеранов сцены, временно обезумев, искусал двух сипаев-пограничников. Так что держитесь, хлопцы, за своё место. Не смею вас задерживать.
Вылез я из берлоги совершенно разбитым. Такой край богатый, сопереживаю, а работать некому.
Неужто не откроются валютные вклады КПСС?
Американский мальчик
Маму наградили путёвкой в дом отдыха «Жигули», что под городом Горьким, ныне Нижним Новгородом. Путёвку выделил профсоюз за символические деньги, отметив успехи Зинаиды Андреевны на бухгалтерском поприще.
На прощание мама выскоблила полы и напекла эмалированный таз пирожков с распространённой начинкой.
Оставленный на произвол судьбы, Коленька приуныл, потух. Быт потерял своеобразие. Бородатая бабушка, так и не принявшая Советскую власть, гадала при свече на червонного офицера, а сестрёнка Таня, обмирая, мерила поверх фуфайки холщовый бюстгальтер.
Коля отковыривал верхний пирог и уносил его в лес, который начинался неподалёку. Незаметно лес становился бором. Пружинили под сандалетами шишки. Кое-где из папоротников высовывались поганки. Крепкоголовые дятлы махратили сухостой. Гудели не от мира сего корабельные сосны. Сипели шершни. Муравьи, помалкивая, волочили в нору тело дворового пса.
В тазу показалось заплесневелое донышко. Да и сами пирожки уже были не те. Они лишились своих пищевых свойств. Почистив веточкой споры бактерий, Коля грыз тесто с упорством единоличника, не допускающего в своём обиходе утрат и порчи.
Однажды мама вернулась. Мальчик узнал эту новость от диких мужиков, прибежавших за ним с граблями в глубину леса.
Мама была весёлая и красивая. Она разворачивала подарки: казённые вилки и термос с волшебными птицами. Подобные термосы стояли в каждой второй землянке, обозначая достаток.
Бабушка осталась без сувенира, она ещё сильнее невзлюбила большевиков. Сестра получила книгу «Возделывать гречиху выгодно», а Николай — школьную форму.
Китель был безупречен. Фуражка — роскошна. Брюки вызывали смятение. Они были короткими, до колен.
Такой колючей обновкой в Нечерноземье ещё никто не владел.
Улыбчивым осенним утречком Коля маршировал к источнику устных знаний, чтоб не иметь нареканий по учёбе и поведению. То и дело скашивая глаза, он изумлялся значительности собственной тени. Форма определяла содержание: рядом с мальчиком, повторяя его манёвры, плыл по песку моряк. Моряк раскачивался, а ступив ненароком в куриный помёт, плевал за борт.
— Боцман Дзюба! — вскрикивал мореход.
Школа-четырёхлетка помещалась под крышей Дома советской культуры и занимала малую его часть. На деревянном крыльце спозаранку волновался кое-какой учёный народец. Два матёрых старшеклассника, два Петрована, били нижестоящим прохладительные щелбаны.
Явление щеголеватого юного человека внесло в трепет академической жизни недоумённую паузу. Стало слышно, как на скотном дворе ключник в сердцах упрекает нравную лошадь:
— Балерина ты, а не конь. Есть ничего не ешь, да и работать не хочешь.