— Мериканский мальчик! Мериканский мальчик! — разом возопили дети, обступая новенького.
Вскоре китель был лишён знаков отличия, а фуражка повержена в прах.
Догадливый мордвин Васёк довершил идейный разгром бывшего флотского. Тая испуг, он прокрался стыла и внезапно, что есть силы, дёрнул вниз злополучные шорты. Стрельнули врассыпную костяные пуговицы, предав гласности бледный Колюшкин петушок.
С тех пор минуло несколько десятков лет. Преобразилась природа.
Упомянутый Васёк стал известным в республике прапорщиком, орденоносцем.
Оба Петрована прославились работой в потребкооперации, а в Доме культуры по пятницам собираются лесбиянки.
Лишь в судьбе Николая Осиповича Пугачёва ровным счётом ничего не случилось. Он где-то бортничает или заготавливает пеньку. Раз в год, по весне, на коммунистическом субботнике, благоустраивает территорию: подбирает с мокрой земли клочья газет и стекло, побитое сволочью. Пыжится солнышко. Наяривает оркестр. Расстворяясь в бессмыслице коллективного труда, Николай испытывает душевный комфорт.
А опороченную форму, школьную форму капитана дальнего плавания, бабушка продала с рук на городской ярмарке, и её стал донашивать другой несчастный ребёнок.
Ваятель Бакланец да ювелир Валентин
Скульптор Бакланец есть представитель творческой интеллигенции края в первом поколении. А в остальных коленах был плотью от плоти трудящихся масс не без влияния крови дружинников Эрика Рыжего и белоглазой чуди.
В годину испытаний рванул тельняшку на груди конопатый Колян в самом пекле. За боевой цвет волос, за основательный характер был выделен он из сопливых сирот и взят на борт вспомогательного судна с испытательным сроком. Не посрамил морской фамилии юнга-зуёк, расчётливой стрельбой прямой наводкой вдребезги изумляя временного супостата.
Выйдя в запас, по инерции истреблял мохнатого зверя, промышлял треску, подкапывал золотой корень, но счастья не знал.
Присмотрев домик, Николай осел на отшибе посёлка старателей, терзавших недра на предмет урановых руд. При лютом режиме остепенился, продолжил род, а званием скульптора поясных портретов дал применение разом и твёрдой руке, и толковому глазомеру, и внутреннему музыкальному слуху. Размашисто тесал камень, рубил кость и дерево, ковал железо для пластических рифм.
Жизнь проходила в лишениях и заботах.
Выйдя на пенсион, старик Бакланыч в доверительной приватной беседе печатью с гербом нахлестал морду постному чиновнику союза окрестных художников и ощутил себя, наконец-то, бесправным гражданином Вселенной.
Пришла пора браться за сокровенное дело.
В вечных льдах отыскал старик заначенный айсберг. Пять километров длиной, километр в поперечнике. Засучив рукава камлеи из тюленьих кишок, беззаветный труженник поплевал на ладони, помянул Богородицу и, не мешкая, окунулся в изнурительное приключение.
В сырости и ознобе сновал на байдаре по периметру монолита. Где долотом, где кувалдой обкалывал, а где и горячечным утробным дыханием добивался задуманных форм. Даже осколки не пропадали втуне, и им успевал мастер походя придавать законченный вид. Сценки из крестьянского быта, портреты вожаков уходили в свободное плавание, внимая прихотливым течениям и господствующим ветрам. Признавали за образец реалистическую манеру Бакланыча и на Груманте, и у заповедной Баффиновой Земли. И в тёплых морях нет-нет да и пропарывал брюхо прогулочный лайнер о настырную физиономию какого-нибудь непотопляемого идеолога партии!
Слава о таинственном мастере гуляла по побережью.
Спустя годы каторжного труда замысел вчерне был воплощён. Оставалось пригладить шероховатости, уточнить неразвитые детали орнамента. Тут то ли разленился творец, то ли держал паузу перед завершающим восклицательным знаком…
Тем не менее прямо по центру пролива отчасти угрожал проходящим в караване судам, отчасти приветствовал их исполин. Дон Кихот поверженный! Лёжа на боку лицом к бухте в пух и прах разбитый былинный герой грыз семечки, а обломком копья почёсывал ушибленную спину. В измождённом страданиями лице читалось даже некоторое удовлетворение происшествием и недвусмысленный вопрос: «Ну и что же дальше?»
— Не разделяю масштаба, Николай Тимофеевич. Неужто Вам вкус изменил? — подначивал автора Валентин, почитаемый ученик, терпеливый сосед, но въедливый критик творческого наследия.
— Эх, Валюха, не спал ты на соломе… Не питали тебя щами добрыми, бараниной, пирогами рыбными, кашей! — торжествовал Николай Тимофеевич. — Вообрази… Описывает орбиту советский спутник, дурью мается аэронавт. Покушав из тюбика зубную пасту, бросит лётчик ленивый взгляд на опаскуженную планету… Так и есть, всё то же самое. Разбой, убожество, шоу-бизнес. И вдруг в высоких широтах полыхнёт нездешним сиянием кристальной прозрачности рыцарь. Должны и обязаны зауважать друг друга два странника, два изгоя. Волнуется невольник службы, а невольник чести как бы улыбнётся ему приободрительно и как бы скажет глазами: «… всё это, товарищ майор. Главное не горбиться!» И то верно, — повеселеет аэронавт. — Чего мне терять-то? Пусть присылают из Центра дюжину пива для обтирания благородных контактов, двухместный скафандр и отважную испытательницу, хоть и с небольшим физическим недостатком!!!