Контуженный ядами злокачественных уз Гименея, Валентин чурался рискованных шуток мудрого наставника. Более того, и в производственной сфере избегал изображать в материале чьи-то гениталии, а на алименты зарабатывал ремеслом ювелира: сочинял из пёстрой проволоки элегантные кольца для кисейных барышень и ремешки для часов с брелоками для обрусевших клиентов.
Давно уж коробило Валю от всех этих па-де-де, ханжеской учтивости и гонораров в твёрдой валюте. Желалось приволочь со двора комель окаменевшего дерева и посредством алмазного инструмента…
День начинал Валентин с кормления жмыхом и сухой молочной смесью меньших наших братьев. Оделял тёплым бельём прохожих, исцелял порченых… К ночи же, совершенно разбитый и поруганный, плёл наощупь ненавистные кольца, перстни, колье, диадемы.
Не раз, не два захаживал озадаченный Бакланыч под убедительными предлогами. Чуял мастер полуфигур, чуял наверняка тлеющий в ювелире талант монументалиста. Допустим, ревновал его к теме Рыцаря Печального Образа. Наблюдая, как Валентин ставит клизму прихворнувшему ёжику или выкусывает блох и клещей у вертлявой Жучки, старик с облегчением вздыхал: «Ну, Валюха, светлая голова… Цены ты себе не знаешь. Какой интерпретатор Дульсинеи, того же Санчо Пансы в тебе маринуется!»
Сам-то Бакланыч вставал с первыми петухами, со вторыми — подбирал на тальянке «Лунную сонату», а с третьими — раскланивался с завсегдатаями на овощном рынке. Здесь маэстро пополнял сусеки и обретал душевный покой в братании с простыми людьми, невольными подонками общества.
— Неужели не слыхали? Разрешил-таки президент, в порядке исключения, оставлять в некоторых областях социализм для пенсионеров, многодетных семей и инвалидов! — собирал возле себя толпу опустившийся киномеханик Надёжкин (сучка какая-то его сглазила) и тут же заносил в поимённый список любого желающего.
— Что? Работать на дядю? Сейчас не те времена! Теперь не бьют за катание яиц в кармане в Страстную пятницу! — хорохорился у бочки с квасом анонимный правозащитник.
Средь суеты и пустых хлопот понуро застыл долговязый истощённый чужестранец в парше и проказе и, стесняясь, продавал на вес деревенскую колбасу из китового мяса.
Влекомый состраданием, ваятель отведал ломтик лакомства на соль и перец. Познав остаточною стоимость, поспешил домой за бумажником.
— Бери, Валентин. Сейчас таких цен нету… — подговаривал Бакланыч ученика, экономящего на питании.
Смеркалось. На модели вечного двигателя с уклоном в самогоноварение подшивал валенки босой полуопальный бард Полубаранов-старшой. За липким стеклом литровой банки трепетал светлячок. Раскрашенная акварелью курица клевала ириски. В сенях плясали у костра татуированные с ног до головы глухонемые корейцы.
«В чём-то они правы, — устало прозревал Валентин. — Вслух любить истеричку отвлекая её от процесса зачатия астропрогноза если фазы Луны не совпали с намереньем Марса пусть сжигают на площади лишь бы вещими снами целовал я ступню твою пыльную земноводная Флора в наготе невесомая а лицом так знакома ни забыть ни узнать невозможно…»
— Валя, ты ещё не ел колбасу? — расколол хрупкую ауру мастерской тающий на глазах скульптор. — Не ешь, Валентин. Она отравлена. Я икаю при великой вялости в членах и беспрецедентном раскаянии. Проклятый негоциант!
Валентин бросил рассеянный взгляд на забытый промасленный свёрток.
— А много ль Вы скушали, Николай Тимофеевич? — спросил он с участием.
— Валя, шесть килограммов!!! — заголосил ваятель Бакланец и, посчитав пульс, обрушился без чувств на банджо полуопального барда.
Полный назад!
Вот, собственно, и всё, как говаривал незабвенный лоцман Обабков.
В разгар сентября порт Тикси был изукрашен флагами расцвечивания. Чтобы восполнить кровь, выпитую за лето комарами, комендант гарнизона потрогал тяжёлое отцовское копьё и разрешил ловить гольца и собирать кайровые яйца.