Путал все карты с минуты на минуту крепчавший специфический запах. Первыми отколыхнулись недотроги, знающие толк в чувственных удовольствиях. следом — умницы, а потом мастеровые и прочие. Лишь кольский мещанин Максим Герасимов, ленясь, сибаритствуя, но терпя неимоверные лишения, отбывал рядом с Фёдором часы пик.
Хуже того, отворотила нос постоянная клиентура, а закадычный курильщик Игорёк-Полтора Ивана с досады вообще перестал пускать из ноздрей смог под наблюдением экстрасенса.
Шутки шутками, а оставалось одно: ложиться и угасать в прцессе эволюции, как свеча на ветру.
Ни шатко, ни валко запрягал своего мерина мысли Кормилкин-Ядне, да оборотисто ездил. А чего и думать-то было, когда в киоск завезли соломенные сандалеты римских патрициев, преследовавших христиан?
На скорую руку загрунтовал Федя археологические пимы на фамильных портретах, а сверху с похвальным сходством воспроизвёл упомянутые сандалии. После чего, хрустя банкнотами с опрохвостившейся символикой, аллюром «три креста» прискакал к казённому дому.
На двери киоска висел раскуроченный замок с секретными комбинациями Случившийся Матвей Герасимович почесал спину о плевательницу и единым духом поведал вести: киоскёр Вика вместо того чтобы экономить по мелочам копя деньги к старости сошлась во временное пользование с цветным парнем Игорёк-Полтора Ивана бросив курить добром не кончил стал попивать и не раз бывало что в гневе наносил себе увечья в трезвом же виде был к себе добр учтив ласков экстрасенс Жгутиков послал ячмени по фотографии в адрес известной персоны переполошив воинов репрессивного аппарата которые выстроившись в каре ожидают распоряжений своих начальников а сандалеты чуть не забыл расхватали на корм скоту так называемые лопари с близлежащего становища…
Фёдор Кормилкин-Ядне вздрогнул, снял уютную шапочку и перекрестился…
По сухим косогорам и межам, по песчаным и каменистым остаткам проезжих дорог стлался дым. Потрескивал декоративный кустарник, пылали скопления невесомых тополиных семян, а меж очагами огня пробивалась в Мангазею противоречивыми курсами уцелевшая братва: домовые сверчки, скарабеи, солдатики, мучной хрущак, медляк широкогрудый, ветчинный кожеед, ребристый рагий, красная лептура, и длинноусый серый дровосек, пахучий древоточец, уховёртка, свиная вошь и ласточковый клоп…
Воротясь домой, Фёдор чрезвычайно опасной бритвой обкарнал портреты пращуров на три четверти, а затем, не пикнув, то же самое сотворил с собой. И хватит об этом!!!
Угрюмый силач Николай и сын
Задыхаясь от испарений кипящей крови, Николай Пугачёв просыпался в оплаченном кооперативном жилище.
— Собачка страдает выпадением внутренностей. Она хоть и слабенькая, но шустрая. Пишет Вам женщина, знаменитая на троллейбусных остановках, — декламировал он, наблюдая в зеркале ванной комнаты следы своих возрастных разрушений. Шумно полоскал полость рта Николай, остригал ногти, прыскал дезодорантом куда попало, сообщая чертам лица выражение порядочности.
С холодным любопытством кушал бараний бок. Несколько увлёкшись, терзал мякоть варёной курицы. Ликвидировал севрюжью голову, не щадя мечевидного рыла, хрящей, полушарий мозга.
— Так надо, дорогой Сосо, — уговаривал он себя.
В детской покоились по ранжиру кистевые эспандеры, гири, гирьки и аналитические весы, собирал паутину алебастровый кумир Лаокоона-отца с развевающимися гениталиями. Коля осуждал Лаокоона за анаболики и стероиды, но выделял из остальной человеческой мифологии, усматривая портретное сходство в области таза.
«И цепи рвут движением, урча…» — напевал Николай, разогревая сухожилия. — Мудохаешься тут, как проклятый… — любуясь собой, якобы негодовал он, приседая на одной ноге.
«Пусть я обмелел, выкорчеван, утратил доверие партии, но меня ещё много. Хватит на всех бровей, морщин, бородавок, матерных слов», — понимал Николай, изучая предмет истязания плоти — гирищу с облупившимся текстом «… пудовъ». Сей инвентарь не давался честолюбивым попыткам и стоял в красном углу, символизируя конечную цель физического совершенства.
Однажды почудилось, что гиря «… пудовъ» отчасти поменяла координаты. Рядом с ней темнел её овальный отпечаток в тополином пуху, просочившемся в форточку.