Перед препятствием мусорных льдов оцепенело фортепиано.
Что-то произошло с моим лицом. Тлеющая сигарета свободно прошла сквозь ткани губ и провалилась в пищевод.
Из-за терриконов выкатывалось солнце. Оно было такое же, как вчера.
На осколках зеркала оплывали узоры инея.
Клубились испарения без цвета и запаха. Это из пор наших поруганных туловищ сочились уцелевшие атомы. Так спасалась душа, то есть память.
Подчиняясь фундаментальным законам мироздания, мельчайшие частицы индивидуальной памяти тянулись друг к другу, сливаясь в ассоциативные капли. Собранная воедино, пыль веков составила точное знание.
Невидимые прожекторы структурной решётки указывали направление роста. По питающим каналам с шашками наголо устремились химические элементы.
Перекристаллизация совершалась мучительно, но неотвратимо.
Потрескивая, почковалась органика.
Выстраданный корабль имел форму полого диска.
Корабль назывался «Родина!»
В котлах кипела страсть. В трюмах покоились недра.
…Женя Силкин и несметные Николаи с профессиональным мужеством лелеяли верхнюю палубу и машинное отделение. Пассажиры от нечего делать признавали равенство прав и с флорой, и с фауной. Ваятель Бакланец пичкал мумиём судового врача Збигнева Лев-Старовича. Ювелир Валентин высекал из мамонтовой кости нечто в три натуральные величины. Палеоазиат Хорхе в штурманской рубке получал катарсис от любительских записей полуопального барда Полубаранова-старшого. Буфетчица Надя, Ксюша и вдова Сыру-нэ-батура стрили глазки академику Д.С.Лихачёву, который приветливо смотрел на них, как на пустое место.
— Я люблю своего папку. Он меня каждый день щекотит, — хвастался босоногий ребёнок, придуманный последним Сенаторовым.
— Шли мы как-то на шняке из Колы в становище Еретики… — привирал Осипу Архиповичу Охрипову секретный узник в Железной маске.
У бака с пищевыми отходами лоцман Обабков под неистовство чаек оделял липкими козинаками богатого туриста из Эмиратов, Серёгу Сударькова, начкараула Сучкова, Рудика, моториста атомохода «Ядрёный», сопровождающих груз Сосо и Эдика Галстяна и всех-всех-всех.
— Братья и сёстры! Дело в следующем феномене: не слышу песен, — оборвал базар-вокзал и вавилонское столпотворение голос капитана.
Смахнув фуражку и кителёк, закатав до колен брюки, Виктор Васильевич истово перекрестился:
— Есть ли Бог, нет ли… Надеяться не на кого. Посему раз и навсегда — поднять якоря! А теперь — самый, что ни на есть, полный вперёд, и мы прорвёмся, прорвёмся, прорвёмся к Белой Воде!!!
1995
