— Прости, старина. Зря вы меня, поганца, взяли с собой, — винился Николай, проваливаясь в пучину.
Просыпался он от острой жалости к женщинам. Лежал без сна, вслушиваясь в правильный шум динамо-машины. Вздрагивал, когда вода со льдом била в иллюминатор.
За тридяветь земель остались работа, подвал, покусанные тараканами книги. Изо дня в день, из года в год там растрачивались благородные устремления души и самые плодоносные участки мозга. Стоило ли уродоваться?
… Она раздевается в чуланчике, ещё более тесном от кульков с дроблённым рисом и вермишелью. Николай замер под стёганым одеялом, пережившим блокаду.
Он проспал день, вечер и вместе с ночью пришла она, девочка из его детства, и принесла немного поесть и выпить.
Поскрипывают половицы, травленные на один раз олифой.
И вот она рядом, в сорочке из тонкого белого полотна, чуть тронутого геометрическим орнаментом. И постельное бельё тоже бело и прохладно, и цветы жасмина белоснежно белы. Нежнае вогнутые лепестки…
— Хенде хох! — расхохотался Николай. — Не понимаю, к чему ты клонишь. Знай, что моя семья — экипаж. И не таких персидских княжён я пачками выбрасывал за борт у острова Большевик…
Николай Пугачёв поднялся на главную палубу, приоткрыл дверь салона. В полумраке северной ночи мерцал телевизор, работая то в цветном, то в чёрно-белом режиме. На экране обрюзгшие комсомольцы справедливо распределяли оброк.
— Оберштурмбанфюрер — это старший лейтенант. А вот чему соответствует штурмбанфюрер, не знаю, не буду врать, — загадал загадку сфинкса электромеханик Виталий, он же председатель товарищеского суда.
Куб деловой древесины
Милая. Жизнь моя у тебя на коленях провинциальное одеяло скроенное из цветных лоскутьев воспоминаний когда полярной ночью остудится печь последний яхонт он же циркон но никак не рубин подёрнется пеплом окончится бал никотиновый выдох вознесётся к лампочке Ильича и отпечатается там морозным узором опустятся сырость и мрак а следом лес вертикальных нитей стеблей сосульки потенциальные сталактиты в сечении коих столь чтимый оникс но когда его много янтарная комната при абсолютном нуле суть камера пыток плюс минус минералогический музей тела ну там хрусталики глаз сера ушей нефриты почек так не послать ли гонца не расшуровать ли «буржуечку» ё-моё нет-нет не на девятый же день и не на сороковой пусть сто тысяч лет спустя ведь синий-то кит-блювал прославился тем же сердце его потянуло 630 кг язык с корнем 3150 кг а мозг со всею своею памятью на добро увы полкило мясо кита простите съедобно пилёной берёзы куб полешки одно к одному и там оникс и отменного качества уголёк не пыль не брызги да ценные бумаги для первого весёлого огонька великое множество книг непочатая социалистическая энциклопедия не хуже других людей но не поднимаются руки-то ну неохота ну тяги нет пропадите все пропадом вот тогда именно тогда в горькую минуту разбитой своей судьбы единственная доставай из зашторенного угла из нижнего сундукабылого да-да жизнь мою провинциальное одеяло почистив от наносногонапускного надуманного доскребись тебе это дано и кто коль не ты доцарапайся Боже мой а затем серым холстом младенческих мук немоты зигзагами босоногого детства хаосом страстей стёганых суровыми нитками и рубленым орнаментом запоздалой зрелости согревайся же руки по швам непостижимая Родина!
Прощай, базар архангелогородский!
Мост через Северную Двину создавали без перекуров в течение восемнадцати лет.
— Самый длинный мост в мире, бля, — презрительно поплёвывают мореходы в коричневые волны, ожидая попутного катера.
Приятель Вакха и Венеры Николай Пугачёв ступил на А-скую землю с твёрдым намерением пропить корабельную рынду, посрамить звание советского моряка и на всю катушку обрасти случайными связями.
— Дома пьём, но и в людях не прольём! — заранее оправдывал он любую свою безобразную выходку.
По центральному рынку, исконному вместилищу порока и золотого тельца, слонялось около дюжины млекопитающих с пустыми авоськами и признаками тихого помешательства на улыбчивых лицах.
Для очистки совести Николай попровоцировал непристойным движением языка усталую дворничиху.
Понюхав солёные огурцы и померив детские сапожки-пинетки, Коля из вежливости купил у эпилептика фотопортрет наркома Л.М.Кагановича с неожиданным призывом «Милости просим!»
У выгребной ямы испуганно кушал козинаки богатый турист из Саудовской Аравии.
«Войны у вас не было, шевалье, — с горечью подумал Николай Пугачёв. — Вот вы и пируете, по курортам ездите… Хоть бы нашим детишкам для блезиру какой-нибудь пустяк передали: шприцев одноразовых или инвалидных колясок».