Няня родом была из украинской деревни Никольское, километрах в 15-ти от Белгорода. Почти у всех крестьян этой деревни была фамилия Шевченко, а в соседней деревне все Кобзаревы, и само село называлось Кобзаревка, там жили «москали» — русские крестьяне. Няня, Александра Михайловна Шевченко, бежала в Харьков из Никольского от голода и от сплошной коллективизации.
В деревне она оставила своих троих детей — дочь Зину, которой тогда было лет 15–16, сына Петю лет 12-ти и совсем малого Юрика, лет 8-ми — 10-ти. Она уехала от них в город, надеясь своими городскими заработками прокормить их. Зину она выдала замуж за деревенского парня Семена, который взял на себя заботу о Зине и ее братьях. Много позже я узнала страшную тайну моей няни — ее брат Василий был раскулачен и выслан с Украины, куда — Бог весть. О нем никто никогда больше ничего не слышал. Его заколоченная хата стояла на краю няниной деревни, и когда мы проходили мимо, няня старалась даже не смотреть в ту сторону. Несколько лет спустя в этой хате поселился председатель колхоза, и няня, у которой была не хата, а худая хатенка, слова не смела сказать, не смела ничего попросить себе из братнина хозяйства. Санька (моя няня) была вдовой с тремя детьми, после ссылки брата она осталась без всякой поддержки. Вот тогда она и подалась в город, где уже служила домработницей ее односельчанка Катя. Хозяева Кати порекомендовали Саньку моим родителям в няни. Когда няня пришла к нам, ей было около сорока лет. Она прожила у нас 10 лет. Со мной она разговаривала по-украински, таким образом, моим первым родным языком (на Украине его называют «мова колыски» (язык колыбели) стал украинский. А с моими родителями и с тетей няня говорила на «суржике» — на той смеси русского и украинского, по которому я и сейчас узнаю земляков. Наверное, нянин украинский тоже был не вполне чистый: на Белгородчине деревни идут вперемешку — одна — хохляцкая, как нянино Никольское, а в соседней, скажем, за речкой или за перелеском живут москали. Мои родители и между собой, и со своими родственникам и никогда не говорили по-еврейски, ни на иврите (которого, по-моему, тогда вообще не существовало), ни на идиш. Даже очень распространенные на Харьковщине еврейские крылатые выражения, вроде «цимес мит фасолес» и т. п… у нас не употреблялись. Родители называли няню «Михайливна», а она их — маму Марусей, папу — Богоразом (даже мама папу так называла. В то полукоммунистическое время такое обращение было принято в семьях советских чиновников).
Для меня няня всегда — и те 10 лет, что она прожила в нашей семье, и потом, и до сих пор в моей памяти она была и остается няней — самым любимым человеком моего детства. Я думаю, что и хорошими, и дурными моими свойствами я обязана именно ей. Родителям моим некогда было заниматься ребенком; папа работал, как я уже говорила, в Госплане Украины и преподавал политэкономию в Институте красной профессуры и в ИНО (Институте народноi освiти). Мама работала в этом ИНО заведующей учебной частью рабфака (рабочего факультета) и там же сама училась. Так что все заботы и по ведению хозяйства, и по воспитанию малого ребенка — т. е., меня, полностью легли на няню. Няня приняла эту ношу с полной ответственностью и с таким умением, как будто всегда была педагогом и домоправительницей в городской семье. Финансами ведала она, снабжением — она же, заготовкой предметов обихода тоже, и даже в решении вопросов медицинских не помню, чтобы кто-нибудь был главнее няни. Я в детстве часто и серьезно болела — ангина за ангиной, бронхиты, воспаления легких. Наверное, родители приглашали врача. Но если няня говорила: «Сьогодни Лари — горчичники, а завтра — горчичну ваночку для ножек» — и тут уж было не отвертеться ни мне, ни даже маме, ни тете. Няня сама намазывала тряпочки горчицей, наляпывала их на меня, а маме или тете оставалось крепко держать меня, чтоб не вывернулась. Им приходилось откладывать все собрания и прочие общественные «нагрузки», а мне оставалось терпеть. Может быть, нянина народная медицина в этих случаях не слишком расходилась с рекомендациями врачей. Доктора назначили мне какую-то диету в связи с тем, что у меня была сильная аллергия (тогда это называлось «диатез»), но няня решила по-другому, она не любила готовить, а проще всего ей казалось сварить на завтрак пару яиц или манную кашу, щедро сдобренную сахаром «щоб дытыни було смачнише» (вкуснее). Хотя яйца и сладкое были категорически запрещены врачами, именно таким был мой завтрак изо дня в день. Как ни странно, на этой диете диатез в конце концов отступил. Наверное, понял, что няню ему не переупрямить. Кажется, такая метода называется «idem per idem» — лечить то же через то же.