Хочу добавить, что он мне показался очень славным дядькой, и на наш контрольный вопрос о депутатских обязанностях отвечал откровенно и искренне, и держался чрезвычайно просто.
Юлий Даниэль.
Рисунок Ларисы Богораз
Рисунок Ларисы Богораз
Дело Даниэля и Синявского
АРЕСТ И РЕАКЦИЯ НА НЕГО
Поворотным пунктом отечественной истории многие считают 1965 год. Я вернулась в Москву из Новосибирского Академгородка 12 сентября 1965-го. Это было незапланированное возвращение. Я тогда преподавала в Новосибирском университете, начала учебный год. В августе Юлик приехал ко мне, нас занимали дела сугубо семейные, они казались самыми важными в жизни. И вдруг, прихожу я домой с работы — Юльки нет, нет до позднего вечера, нет до поздней ночи. Появился он в 12-м часу, какой-то необычно серьезный, взвинченный, бледный — утром за ним приехали на машине и увезли в Новосибирское УКГБ — там целый день допрашивали. Хотя мы, конечно, предполагали, что когда-нибудь это произойдет; но не сейчас же, ведь мы еще не решили свои семейные дела, пришлось решать их впопыхах, под давлением внешних обстоятельств, перевесивших личные.
Что знает этот приехавший из Москвы полковник? Почему полковник — он что, в форме? Нет, перед ним тянется местный майор. Все-таки, что он знает? Более или менее это прояснилось в ближайшие дни. Он добивался признания, что Аржак — это Даниэль, а Терц — Синявский. Юлька, как они с Андреем договаривались, ушел «в глухую несознанку». Каждое утро за ним приезжали, увозили, привозили ночью. Но — почему-то не брали. Мы уже стали привыкать, что так будет и дальше. С Москвой по телефону не соединяли. Дня через четыре Юлька сказал, что ему предъявили показания одного из наших давних приятелей (Якова Горбузенко), который знал об юльковом авторстве и дал соответствующие показания. Подтверждать их Юлька не стал. Об Андрее мы по-прежнему ничего не знали.
Так прошло несколько дней. Приезжая в ночи, Юлька ничего не ел — здорово нервничал. Однажды, приехавши, сказал:
— Они требуют, чтобы я послезавтра возвращался в Москву. Там продолжат допросы.
— А билеты?
— Они сами купят. Завтра привезут, приготовь деньги — расплатиться.
Значит, не арест — подумали мы. Вот дураки-то. Мы и не представляли себе, что эта грозная контора — столь крохоборческая, что они хотят еще и деньги содрать за дорогу в тюрьму. Назавтра, действительно, какой-то приличный на вид юноша привез билет на самолет и взял деньги (одолженные, между прочим).
Я решила, что полечу с Юлькой. В один день оформила себе отпуск за свой счет «по семейным обстоятельствам». На рассвете, в день вылета, за Юлькой пришла машина. Я сказала, что тоже еду, не уточняя, куда. «Конечно, проводите». Саньке мы сказали, как обстоит дело:
— Мы пришлем телеграмму. Если будет подпись «мама, папа» — значит, все в порядке.
Приехали в аэропорт. Юлька стал в очередь на регистрацию, как обычный гражданин, я — за ним, если будут свободные билеты на тот же рейс. В машине с нами ехал эскорт. Бравые молодцы не отходили от нас и в аэропорту. Надо было видеть, как перекосилась физиономия того, кто дежурил около кассы, когда он увидел, что я беру билет. Он тут же слинял куда-то. Побежал звонить, поняли мы. Да где там! Ведь время — часов пять утра. Объявили посадку. У нас с Юлькой, конечно, оказались места не рядом. Я подошла к пассажиру слева:
— Не обменяетесь ли с моим мужем? Нам не повезло.
Мой сосед охотно перешел на другую сторону салона и, не подозревая худого, стал усаживаться в среднее кресло из трех, рядом стоящих. Его новые соседи дружно забеспокоились: