— Это место занято!
— А у меня билет, — сказал он, предъявляя бывший Юликов билет.
Подошло и прошло время отлета. Какая-то суета за окном, на летном поле. Проходит полчаса, сорок минут.
— Почему задерживаемся? — забеспокоились пассажиры. — Что случилось?
— Все в порядке, загружаем буфет, — отвечают стюардессы.
Через час с лишком за окном самолета мы видим одного из наших сопроводителей. Наконец-то самолет двинулся с места, покатил по дорожке. Конвоир бежит рядом, прощально машет рукой: «До свидания, мол, Юлий Маркович! Всего наилучшего!» Ни за что не поверила бы, что из-за Юльки, из-за меня могут поломать самолетный график. Однако же, те, кто сидят рядом с бывшим Юлькиным креслом, тоже суетятся, бегают по салону, пытаются обменять места. Не вышло! Уши у них растут, кажется, на затылке. Не зря беспокоятся. Пока что, за ревом моторов, мы наспех успеваем договориться об условном шифре (на всякий случай). Юлька поет — я не столько слышу, сколько угадываю: «зека Васильев и Петров зека». И еще он говорит мне:
— У нас дома — Терц и Аржак.
Солнце зависло за окном. В Москве мы тоже в шестом часу утра — по московскому времени. Встречающих почти никого. Нас-то встречать некому. Ничего не подозревая, мы входим в здание аэровокзала, направляемся прямо к телеграфу: «Санюшка, все благополучно. Мама, папа.» У выходных дверей сбоку втискиваются какие-то люди:
— Юлий Маркович, спокойно.
Зажав Юльку с двух сторон, ведут его к ожидающей наготове машине. Я рвусь туда же. Они распахивают передо мной дверцу:
— Садитесь, Лариса Иосифовна, мы вас довезем.
В машине я лихорадочно рыщу по своим карманам — но денег нет, все выгребла на билеты.
— Да не волнуйтесь, Лариса Иосифовна. Готовьте обед, к обеду мы привезем Юлия Марковича.
Около нашей остановки машина резко притормаживает, снова распахивается моя дверца. Едва я ступила наружу, как сбоку подкатываются еще двое. Теперь меня берут в клещи. Юлька сразу же рванулся из машины. По-прежнему приговаривая вежливо: «Юлий Маркович, Юлий Маркович…» — его весьма грубо запихивают обратно, а эти двое идут со мной, один несет мой чемоданишко. Я поворачиваю к папиросному киоску, снова непрошенная услуга — сами бегут и покупают мне «Беломор». Чуть ли не лучше моего знают, куда мне сворачивать.
В квартире сразу же начинается обыск. По всей повадке видно, что они тут уже раньше побывали. Бегло листают книги с книжных полок.
— А здесь что у вас?
Потайная полка. Здесь-то мы и прятали то, что хотели спрятать.
— Понятия не имею, я полгода здесь не жила. (А в голове стучит: «И Терц, и Аржак у нас спрятаны».)
Я стараюсь увести их от кладовки в другую комнату — опять же довольно поверхностно смотрят.
— А в этом ящике — что?
— Здесь моя картотека к диссертации.
— Вы уверены?
— Да, конечно.
Выдвигают ящик, перекладывают чуть ли не по одной карточке. Ничего, кроме карточек.
— Я же вам говорила.
У них на физиономиях — недоумение. Все-таки возвращаются к кладовке. И там ничего. Теперь недоумеваю, стараясь, чтобы это не было заметно, я. Так ни с чем и уходят. После них я начинаю собственный шмон. Ни Терца, ни Аржака. Что такое?
Потом Маша мне рассказала, что у них обыскали и квартиру, и дачу, даже золу из печки выгребали, даже бумажки в сортире по одной перебрали. И тоже, к Машиному изумлению, не нашли искомого. Некоторое время спустя мы узнали, что после ареста Андрея в мою квартиру пришел один знакомый, Гена Грицай, у него был ключ, и все осмотрел, нашел-таки Терца и Аржака (действительно, в ящике с моей картотекой) и дал перепрятать еще одной не слишком близко мне знакомой женщине, Ляле Семеновой. Через несколько месяцев я у нее забрала книжки и снова перепрятала. Видимо, на допросах у Юльки здорово допытывались: где же книги? Потому что где-то в ноябре-декабре, может быть, следователь мне предъявил Юликову записку — «отдай ему книжки». И несколько слов, что он здоров, как мол, я. Но ведь мы в самолете сговорились о шифре. И я прочла: «не отдавай».
— Да я рада бы отдать, тем более, раз муж велит. Да вы же сами искали — понятия не имею, где они.
Что уж им так хотелось найти именно эти книжки?
Эта детективная история не так удивила меня, как другое неожиданное обстоятельство. По 30-м годам я помнила, что после ареста отца мамины друзья перестали бывать у нас, а мамина сестра докладывала на собрании, что она с сестрой (т. е., с моей мамой) не поддерживает никаких контактов.
Теперь же все было абсолютно наоборот.
С Лялей Семеновой связан еще один замечательный эпизод. Придя домой, когда закончился суд, я обнаружила записку: «Лара, срочно передай Юлику: простое мыло…» не помню сейчас, что еще она советовала. Когда-то она сама сидела по уголовному делу в малолетке, и вот ее опыт пригодился. Да и все другие Юлькины и мои друзья и приятели не то, чтобы обходить за три версты мой зачумленный дом, наоборот, не таясь, приходили, чтобы помочь, кто чем. Мои прежние коллеги из института русского языка — еще до суда стали приносить собранные между собой деньги. И это продолжалось все время, пока сидел Юлик — пять лет, и пока я была в ссылке — тоже. Насколько я знаю, так же помогали и Маше. Так начинался самодеятельный Фонд помощи семьям политзаключенных.