— Если не придешь, я сам приду за тобой. Но сначала я дам им поиграть с твоими костями.
Оно приникло к ней, его лицо было то женским, то детским, то вовсе не имело лица — лишь тьма и клочья зубов.
— Заброшенная станция. Полночь. Или будешь умирать... долго.
Крик разрезал тьму, и Мэй проснулась. Комната была пуста, но на руке остался порез... как будто зеркальный нож всё ещё был рядом.
Он очнулся в тишине. Полумрак. Комната казалась знакомой, но время будто застыло. Всё вокруг было покрыто пылью и плесенью, а запах... запах был слишком реальным: смесь хлорки, железа и чего-то прогнившего.
Маркус пошёл вперёд. На полу лежали использованные шприцы, целыми дорожками. Они вились, как змеи, виляя ему под ноги. Он ступал босыми ногами, и каждый шаг сопровождался мерзким хрустом.
Из тени вышли они — его жена и дочь. Но что-то было не так.
Их глаза... пустые. Кожа бледная, а по венам шевелилось нечто — будто внутри кишели черви. На груди у дочери был след от укола, и из этой раны что-то медленно вытекало, скользя по коже.
— Папа... ты ведь хотел забыть? — прохрипела она, глядя на него с безнадежной тоской.
Маркус сделал шаг назад, но тут за спиной раздался скрежет.
Существо. То самое. Только теперь оно выглядело как мрачный санитар из дурдома, в грязной халате, с лицом, будто вырезанным из плоти. В руках — связка шприцов, наполненных чем-то густым и темным, не похожим на обычные препараты.
— Ты же сам этого хотел, Маркус. Забвения. Я принёс тебе облегчение.
Смех, как трещина в стене, пронзил всё пространство. Существо вдавило его в пол и вонзило сразу несколько шприцов в его руки. Тело начало судорожно корчиться, из глаз пошла кровь.
— Полночь. Заброшенная станция. Или я превращу твою жизнь в медленное гниение. Как ты сам себя убивал каждый день.
Маркус заорал. Но уже не мог кричать — его рот будто зашили. Мир начал таять, растворяться в судорогах и пепле.
Он проснулся. Схватился за руки — и увидел синяки. Настоящие. Шприцов нигде не было, но... на полу — пустой блистер.
Айла стояла посреди своей комнаты. Краски были повсюду — на полу, на стенах, на пальцах. Только… она не помнила, чтобы рисовала. Картины смотрели на неё. Буквально. Из каждой — глаза. Тысячи глаз. Они моргали. Следили.
Пол под ней начал пульсировать, будто под ним билось сердце. Она сделала шаг назад — и провалилась.
Падение. Глухой удар. Она оказалась в коридоре, завешанном её старыми работами. Только они были искажены — на одной человек без кожи, на другой — мальчик с разрезанной пастью вместо лица, а третья… там она сама, связанная, с вытекшими глазами, которые кто-то держит в руках как игрушки.
— Ты не хотела рисовать их, правда? — донеслось сзади.
Айла обернулась. Там стояло оно — существо, как всегда почти человек, но не совсем. Оно было одето в её старую холщовую рубашку, и кожа на нём была словно сделана из холста, исписанного каракулями. Вместо глаз — две капли чёрной гуаши, из которых текли тонкие струйки.
— Ты открыла дверь, Айла. Твоё искусство — это не ты. Это окно. И теперь мы все смотрим из него… на тебя.
Оно протянуло руку — длинные пальцы, как кисти, с капающей краской. Касается её лба — и всё вокруг взрывается цветами, которые живут своей жизнью.
Картины начали выползать со стен. Буквально. Они шевелились, рвались с холстов, корчась, ползли к ней. Безголовые, четверорукие, змеи с человеческими лицами, собаки с детскими криками.
Она бежала. Но пол был уже не пол — а липкая смесь из краски и плоти. Её затягивало. Один из монстров — нарисованный когда-то ею — схватил её за ногу. Потом второй. Третий.
— Ты наша мать, Айла, — прошептал кто-то у самого уха.
Существо вернулось. Оно встало над ней.
— Полночь. Заброшенная станция. Или я дам им разрешение остаться. И они будут с тобой... всегда.
Оно медленно, изящно провело рукой по её щеке, оставив след красной краски.
— Твои творения тебя любят. Они будут тебя есть медленно. Очень медленно.
Она закричала. И проснулась. Но на подушке — мазок краски. Точно такой, как в том сне.
Рэй очнулся… в движении. Машина мчалась по пустынной дороге. Вокруг — ночь, такая тёмная, будто свет вымер. Рэй пытался остановиться, но педаль газа будто приросла к полу. Руки на руле не слушались. Машина ехала сама.
Сначала он подумал, что это сон. Но каждое дрожание, каждый толчок казались слишком настоящими. И вот в свете фар — силуэты. Люди? Он сбивал их одного за другим, и странно… никаких криков. Только сухие удары, как будто сбивал пустые манекены.