Детей не люблю. Они в силу искренности своей кровавы. Да о чём мыслю я? Разве можно всех убийцами обозвать? Сам же плакал в детстве, когда видел собаку, изящно нарисованную на куртке, боясь разрушения её идеала невинности. Плач – виселица для меня и тогда же проводник в чистоту. Эмоции скрывают, как бы себя выжигая, копотью покрываясь, а мне трудно это. Даже ценой признания жечь не хочется. Разный человек, с другими, с собой разный, за опалой сверкающий радугой столь очаровательной, столь яркой, какой не увидеть нигде. Грустно, когда в неимоверно сильном натяжении верёвок страданий организм его растирается в пыль, и радуга становится пыльной бурей, затухает, как светильник болотный, самому болоту уподобившийся, кланяющийся тягучему, беспощадному мраку. Он воплощается наипечальнейшим ужасом, потерей цветущих тюльпанов души его.
Лишь отец мой всегда одинаковым был. Мать разной была. Иногда она не позволяла уйти к бабушке. Била ботинком в прихожей. Я скрюченный лежал в углу. На мне была куртка, но согревать было не от чего. Чувство достоинства тогда сломалось, желание к спасению уничтожено. Так ведь близко лежало оно! Помню, как мы вместе смотрели фильмы, во время чего я объяснял непонятное. Помню наши поездки на дачу под старую музыку. Вокруг машины плыли люди, другие машины. Румяные щёки заката плыли. Не было ничего существенного, кроме нас. Она унижала меня. Она ходила в школу ради того, чтобы меня перестали травить. Я боялся обнять мать, потому что чувствовал недоверие. Всплывает картина, как она вырывает мне волосы, картина полного одиночества рядом с родителями и полицией. Мне никто не верит. Полицейская говорит, что меня балуют. А они ведь били меня! Как на скотобойне били! Что мне от материального, если плевали на дух? Да как связано это? Почему должен врать я? Виолетте говорил обо всём, и к ней доверия не испытывал. Я же знал! Знал, что ей неинтересны истерики мои! А ведь сначала я доверял.
Не могу больше думать об этом. Прошлое тянет, скатерть тянет назад, силой своей создавая осколки, в ней же застревающие. Хватит! Я вещи её заберу и уеду отсюда. И на небо ноябрьское смотреть буду. Да, точно на его серую красоту.