На завтраке Малфоя не было – по словам домовика, хозяин рано отбыл на работу. Его отсутствие сказало ей гораздо больше, чем любые слова – он определенно все услышал. И теперь, очевидно, не знал, что с этим делать. Что делать с ней и их злосчастным романом, который благодаря единственной неосторожной фразе моментально потерял статус временной интрижки и перерос во что-то большее – и едва ли нужное ему.
Встречи за ужином она ждала, как приговора. Весь день в голове крутились вопросы: придет ли он?.. Или будет избегать её до тех пор, пока она сама не поймет прозрачного намека?..
Гермиону разрывало два противоположных желания.
Первым было, конечно же, пойти и объясниться. Поговорить с Драко, сказать, что она на самом деле не имела в виду того, что сказала, что это просто так, вырвалось от нахлынувших эмоций и ничего не значит. Пообещать, что это ничего не меняет и все их договоренности остаются в силе. Она придумывала десятки слов и аргументов, которые могли бы его убедить, но понимала – все это вранье. А врать Гермиона Грейнджер толком никогда не умела. Да и был ли смысл лгать, если Малфою будет достаточно одного внимательного взгляда, чтобы понять правду и без слов?..
Вторым же желанием, точнее, просто доводом её крохотной разумной части, было оставить все, как есть. Ничего не говорить, не объяснять, не выворачивать сердце и душу наизнанку перед ним, топча все, что еще оставалось от её гордости. Позволить ему думать что угодно, и прекратить их встречи. Игнорировать, сбегать, избегать друг друга – это было бы разумно. Это было бы правильно. В первую очередь – для неё самой. Осталось меньше двух месяцев до Рождества, ей просто нужно сжать зубы и перетерпеть – а потом она больше не увидит Малфоя, и когда-нибудь все забудется. Говорят, время лечит – вылечит и её. Это звучало так разумно, так правильно – но почему-то хотелось впиться зубами во что-нибудь и взвыть от боли, разреветься в голос, кричать и швыряться вещами, броситься к нему на шею, упасть в ноги и умолять никогда, ни за что больше её не отпускать. Быть его любовницей при живой жене? Пусть. Любить его, зная, что для него это не больше, чем просто секс – ладно. Наплевать на все свои условия и безоговорочно принять его, какими бы они ни были – пожалуйста. Все, что угодно. Только бы он продолжал быть с ней – хотя бы иногда. Позволял касаться, целовать, дышать им. Чтобы остался. Хоть как-то. К черту гордость, к черту достоинство, когда боль от одной мысли, что между ними все кончено, что она сама все испортила, разрывала её изнутри хуже, чем Круцио.
На ужин Малфой все-таки пришел. Опоздал на восемь с половиной минут – но пришел, и, ласково чмокнув Скорпиуса в светлую макушку и не взглянув на неё, занял свое обычное место. Разговор не клеился: он ни о чем не спрашивал, а она не смела заговорить. Если бы не болтовня Скорпи, этот вечер мог бы обосноваться на самой верхушке рейтинга неловких вечеров в её жизни. Когда наконец подали десерт, Гермиона поняла, что больше не вынесет этого ни минуты – и наверняка совершит какую-нибудь несусветную глупость. Это были её правила – не вести никаких разговоров, её просьба – не обмениваться взглядами, её требования – не говорить об этом за пределами её комнат. И теперь она заставила себя выполнить все то, чего безукоризненно и с такой легкостью придерживался он. Но и дышать повисшим в воздухе напряжением было невозможно – поэтому Гермиона извинилась и поднялась к себе, все еще на что-то надеясь. Он же пришел на ужин. Все-таки пришел. Может быть, ему и вовсе наплевать на её неуместные чувства, и он придет и к ней вечером…
Гермиона ждала его. И в десять вечера. И в одиннадцать. Даже в час ночи – не ложилась и все еще ждала.
Но он не пришел.
Не спустился и к завтраку.
Не вернулся в мэнор к ужину.
Скорпиус уже отправился в ванную готовиться ко сну, а Гермиона собирала разбросанные на полу игрушки, когда дверь в игровую распахнулась. Она так и замерла: на коленях, с маленьким дракончиком в побелевших пальцах, смотрящая на него снизу вверх, не способная отвести взгляда.
Малфой выглядел плохо. Так, будто не спал и не ел эти два дня, вот только, в отличие от неё, не прятал бледность и синеву под глазами гламурными чарами.
Что ж, он и правда почти не спал. Зато не пил, хотя очень хотелось – но слишком велик был риск потерять всякий контроль и натворить того, о чем потом будет жалеть.
Он правда хотел остановиться. Прекратить. Больше не приходить к ней вечерами и гнать прочь все мысли о ней в оставшуюся часть суток. Это зашло слишком далеко, и Малфой хотел повернуть обратно, пока не поздно. Он не мог ей дать ничего - и потому должен был, обязан оставить её прямо сейчас. Может быть, если они вернутся к формальным отношениям, общаясь лишь по необходимости, со временем им обоим станет легче смириться с неизбежным.
Но за ужином Малфой понял, что просчитался и переоценил и свою выдержку, и собственное равнодушие. Не смотреть на неё, не касаться, зная, что он не сможет наверстать все это позже, всего через пару часов – было невыносимо. Ужин без их обычных разговоров показался ужасно долгим, а ночь без неё – и вовсе бесконечной. Однако решение было принято, и Драко был твердо намерен его придерживаться. Если ему так трудно держать себя в руках в её присутствии – что ж, значит, он будет её избегать столько, сколько потребуется, чтобы боль притупилась, а неотвязное, непреодолимое желание прикоснуться изжило себя.
И у него почти получилось. Почти.
Ровно до того момента, когда он увидел её прямо перед собой – у своих ног, на коленях, глядящую на него, словно на единственное солнце во Вселенной, с дурацким драконом в руке.
И Малфой сломался.
Сказка про Зайчиху-шутиху, казалось, не имела конца, а пока Скорпи засыпал, он почти неотрывно смотрел на часы и считал минуты – чего не позволял себе с сыном никогда.
Как только малыш перестал вертеться, а дыхание стало ровным и глубоким, Драко ужом выскользнул за дверь – и, стараясь не перейти на бег, пошел к ней.
Он не стучал. Не задавал вопросов. Не сказал ей ни слова. Просто набросился с порога и больше не отпускал. На этот раз в их близости не было ничего утонченного, гедонистского, искусного. Только безумная, сбивающая с ног страсть и непреодолимое желание обладать друг другом – почти как в самый первый их раз. Они не пытались растянуть удовольствие – наоборот, как будто боролись друг с другом, пытаясь проникнуть в другого глубже, крепче, влезть под кожу, впитаться в мышцы, перемешаться клетками и атомами. За первым раундом почти сразу последовал второй, а потом Гермиона и вовсе перестала что-либо соображать, пока её не накрыла с головой тьма после очередного оргазма, и она не впала в забытье, уткнувшись в его плечо.
Проснулась она уже одна – конечно же, одна. Тело ломило, мышцы гудели, как будто после марафона, но в воздухе все еще стоял его терпкий запах, а губы сами собой расплывались в счастливой улыбке: он все-таки пришел. А значит, все останется по-прежнему. Как глупо было страдать и плакать, желая большего – только сейчас, когда она едва не потеряла его совсем, Гермиона осознала, что готова довольствоваться тем, что имеет, не ропща и не мечтая о несбыточном.
И все действительно осталось, как прежде – внешне. Но все же что-то неуловимо поменялось между ними.
Малфой перестал пропускать совместные завтраки и ужины, но по большей части был молчалив и рассеян. Он все так же приходил к ней каждый вечер, но больше не было ни вопросов, ни разговоров, ни фантазий. Если раньше он наслаждался ею, мучительно растягивая удовольствие для обоих, не переставая искушать и соблазнять её ни на минуту, даже когда был в ней, внутри неё – то сейчас это больше напоминало утоление потребности, жажды, нужды. Он больше не смаковал её, словно деликатес, наслаждаясь оттенками вкуса, а жадно набрасывался, практически пожирал, как будто не ел неделями до этого. Теперь он не уходил, оставляя её наедине с мыслями, а настойчиво доводил до последней грани исступления, и останавливался лишь тогда, когда она, обессиленная, опустошенная, выпитая до дна, засыпала в его руках.