Их путешествие закончилось быстро. Слишком быстро – гостиная, холл, два пролета лестницы, коридор, дверь её комнаты… Она ждала, что он сочтет свой долг выполненным сразу, как закончится лестница. Или коридор. Но он толкнул дверь и вошел внутрь, чтобы бережно, как фарфоровую статуэтку, опустить её на кровать.
Она знала, что сейчас он уйдет. Уйдет, и снова потеряется в бесконечном лабиринте комнат мэнора, и в следующий раз ей доведется увидеть его разве что в рождественское утро – может быть, он снизойдет до того, чтобы попрощаться перед тем, как она уйдет… в голове предательски зазвучал голос Гарри. “Дай ему шанс”. Что ж… в конце концов, терять ей было уже нечего.
Ведь они были счастливы, по-настоящему счастливы сегодня. А могли бы быть так счастливы всю жизнь. Два вопроса. Только лишь два вопроса, ответы на которые либо вознесут её к небесам, либо разобьют вдребезги.
И Гермиона решилась.
Уже ощутив под пальцами холодный металл дверной ручки, Драко услышал её срывающийся, тихий голос:
- Ты все еще её любишь?..
- Кого? – непонимающе нахмурился он, обернувшись.
Гермиона глубоко вдохнула, набирая в грудь побольше воздуха. Как будто в последний раз. Как будто зная, что после его ответа больше никогда не сможет дышать вот так – полной грудью, чувствуя, как наполняются воздухом легкие и ускоряет свой бег и без того бешено колотящееся сердце. Она должна попробовать в последний раз. Ей нужно услышать это от него самого – или не услышать.
- Гермиону Грейнджер.
Парень на мгновение замер, взгляд метнулся в сторону, обводя стены, а потом нашел её глаза. Он смотрел на неё прямо, больше не пряча глаз. Не пряча себя, открываясь до конца и полностью.
- Да.
Пульс участился настолько, что, казалось, стук слился в единый низкий вибрирующий гул.
- А меня?..
Она смотрела на него, как на Бога. Как на Спасителя, способного воскресить из мертвых и даровать надежду. Священный Грааль, спасающего миры. Люцифера, Владыку Ада. Своего палача. Своего убийцу. И под этим взглядом он не посмел ей соврать, как бы ни хотелось. Драко знал, что достаточно одного короткого слова, и все изменится. Он получит почти все, чего хотел. Этот уютный семейный вечер станет лишь первым в длинной веренице похожих вечеров, за которыми последовали бы жаркие, полные страсти ночи, звенящие нежностью утра и так мучительно тянущиеся в ожидании нового вечера дни. Одно короткое слово, небольшое - нет, даже не вранье, просто умалчивание, просто не вся правда… и он мог бы быть счастлив. Но глядя ей в глаза вот так, он не смог. Не смог сказать, что любит, исступленно обожает – не её саму, но другую в ней, которой было так много, и все-таки недостаточно. И он дал единственно возможный, правильный ответ.
- Нет.
Короткое слово прозвучало резко, как выстрел в тишине, и оставалось лишь слушать, как эхо повторяет его на все лады в её ушах, в её крови, сердце и душе. И ей бы гордо вскинуть подбородок, как она могла когда-то, и просто дать ему уйти, закрыв за собой эту дверь. Говорят, когда одна закрывается – открываются другие. Но ей отчаянно, жизненно необходима была эта.
Гермиона не замечала, как по лицу потекли слезы. Без рыданий, вздохов и всхлипов – они просто текли, хотя совсем недавно ей казалось, что больше не осталось ни единой слезинки. Это все было так глупо, так нелепо, настолько неправдоподобно, что оставалось только задавать вопросы, бесконечные вопросы, ответы на которые больше не имели никакого значения.
- Почему, Драко? Почему она, а не я?.. Для тебя так важна внешность – волосы, цвет глаз, это важно?.. Ты же совсем её не знаешь…
- Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! - моментально вышел из себя Малфой.
Гермиона истерически рассмеялась. Она смеялась, сгибаясь пополам, не замечая и не утирая льющихся слез, хохотала, чувствуя, как умирает прямо сейчас что-то светлое, что-то прекрасное в ней, и остается только этот безумный смех и бездумные слезы.
Драко отшатнулся от неё в ужасе – сейчас она внезапно напомнила ему Беллатрикс, стала такой, как Беллатрикс, и этот призрак, так явственно проступивший сейчас сквозь искаженные девичьи черты, вернул его в тот день, когда ведьма вот так же смеялась, а на полу, заливая его своей кровью, почти умирала от невыносимой боли Грейнджер.
Побелев, как полотно, он выбежал из комнаты, а вслед ему несся по коридорам, преследуя, этот смех.
Смех, с которым умирала Гермиона Грейнджер.
========== Глава 61. ==========
Остаток вечера прошел в липком, едком тумане.
Он не мог нормально дышать, на грудь словно легла огромная тяжесть, сдавливая ребра и мешая вдохнуть. Пульс бешено стучал, ударяя кувалдой по вискам, и никак не желал утишаться, разрывая его кровеносные сосуды на куски бешеным ритмом.
Малфой не винил себя ни в чем. Он считал, что поступил правильно. Нельзя, неверно, преступно привязывать к себе человека не ради его самого, а только лишь потому, что он заменяет тебе кого-то другого, недоступного, невозможного. Миа была слишком хороша, чтобы довольствоваться лишь тенью, отблеском настоящих чувств, и он поступил честно. Но почему же тогда так хотелось побежать обратно, броситься ей в ноги и умолять простить, забыть жестокие слова?.. Просить её остаться с ним, со Скорпи – насовсем, навсегда?.. Он не имел даже права на подобные мысли, и все же не мог избавиться от них ни на минуту.
Даже отчет домовика о том, что заклятие приклеивания отсутствует на всей крупной мебели первого этажа и детского крыла, да еще пришли в негодность балки, поддерживавшие крышу беседки в саду, где так любил заниматься Скорпиус, не заставил его вернуться в достаточно ясное состояние ума. Малфой механически, продолжая тонуть в потоке собственных эмоций и переживаний, вызвал Поттера, без должного энтузиазма отчитал за очевидный просчет в защитных чарах, из-за чего в дом опять попал кто-то посторонний, и без единого саркастического замечания выслушал его возмущенные вопли. О чем там орал шрамированный герой, он не особо вслушивался, и чуть было не пропустил мимо ушей информацию о том, что завтра с утра гриффиндорец намерен вернуться со своими аврорами. Впрочем, у него на первую половину дня все равно были запланированы встречи, которые никак нельзя отменить, так что пришлось молча смириться с вынужденной необходимостью отдать дом на растерзание министерским собакам в свое отсутствие.
Уснуть ночью и забыть обо всем хотя бы на несколько часов, тоже не вышло. Сомнения и сожаления терзали его, словно стая бродячих оголодавших псов. Этот вечер что-то изменил между ними. Впервые Малфой разделил с кем-то то, что раньше принадлежало только ему и Скорпи, как будто впустил Мию в их маленькую семью из двух человек. И она вошла в неё удивительно гармонично, так, как будто именно здесь и было её настоящее место. Поначалу Драко боялся, что она скажет что-то не то или косо посмотрит, и разрушит всю магию этого ритуала, который случался лишь раз в году и был так важен. Но ничего подобного не произошло, Миа вела себя так, как будто происходящее было для неё так же значимо – и при этом он не заметил ни капли притворства. Эта выходка Скорпи с поцелуем… черт, он едва сдержал слезы в тот момент. Как же его мальчику все-таки не хватало мамы!.. Настоящей, теплой, любящей его мамы. Как бы Драко ни старался, он не мог заменить своему сыну весь мир. Но Миа, возможно, могла бы стать его частью. Если бы он захотел. Если бы вовремя прикусил язык, сдержал свою честность, которая еще ни разу ни к чему хорошему не приводила. Если бы дал тот ответ, которого она так ждала. Может быть, Поттер был в чем-то прав, и он сам не может разрешить себе быть счастливым?.. Ведь он мог быть с ней счастлив, они могли бы – и пусть Миа никогда не сравнится с Гермионой, она определенно не была ему безразлична. Чувство к ней не было таким горько-сладким, не переливалось сотней оттенков, не пустило корни в душу так глубоко, как его любовь к Грейнджер – но, в самом деле, не стоило ли двигаться дальше?.. Хотя бы попробовать. Отпустить наконец Асторию, чтобы больше не ожидать подвоха каждую минуту и перестать бояться за Скорпи, и попросить Мию остаться… хотя, к чему обманываться – едва ли она согласится. Сколько можно-то, в самом деле? Она простила ему тот чертов прием и все, что он наговорил тогда. Простила подозрения в свой адрес. Простила многонедельное пренебрежение и игнор. Или, по крайней мере, готова была простить – иначе не задавала бы тех вопросов. Но он в очередной раз оттолкнул её. Сначала буквально носил на руках, обмирая от восторга, что смог вновь к ней прикоснуться, а потом растоптал. Хотя, если вспомнить её реакцию – слишком, пугающе бурную, наверное, поступил правильно. Он никогда не смог бы так же сильно, так же безумно полюбить её в ответ. И лишь обрек бы еще одну женщину на несчастную жизнь рядом с человеком, чьи чувства никогда не будут столь же глубоки, как её собственные.