Все эти мысли, которые бесконечно кружились в его голове, приводили Драко к одному и тому же выводу: он поступил правильно. Но почему-то чувство, что он совершил огромную, непоправимую ошибку, никак не желало уходить. Эта тревожная вибрация внутри и сосущее чувство под ложечкой не отпускали ни на мгновение. Даже когда подтвердилось, что в мэноре и в самом деле кто-то побывал. Кто-то с явно не добрыми намерениями, надеявшийся подстроить очередной несчастный случай. И у него – или все-таки неё?.. – могло бы получиться в этот раз. Скорпиус слишком привык к тому, что шкафы и крупная мебель стоят незыблемо, а к тому, что может оказаться хрупким или опасным, он просто не мог прикоснуться – а потому и не думал проявлять ни малейшей осторожности. Вполне в его духе было вскарабкаться прямо по полкам стеллажа за книгой или игрушкой, стоящей на самом верху, если никто не видит и лень брать лестницу. Скорпи бы и в голову не пришло проверять, надежно ли это – потому что так было всегда. И это было, пожалуй, ошибкой Драко. И не единственной, судя по всему.
Однако найти уязвимость в защите мэнора не смогли ни ребята Поттера, ни сам Малфой. Никто не пользовался сетью летучего пороха, кроме самого Драко и колдомедика, которого он вызывал для мисс Спэрроу, да Поттера с его аврорами. Никто не мог трансгрессировать на территорию поместья, включая даже хозяина дома. И Поттер клялся и божился, что выплеска магии, который оставляет портал, их чары не засекли тоже. Они тыкались, как слепые котята, не замечая чего-то очевидного – но, как ни старались, ответа не было. Они понятия не имели, каким образом злоумышленник попал в мэнор и когда он это сделал, и Малфой чувствовал себя загнанным в ловушку зверем, который не может чувствовать себя в безопасности даже в собственном доме.
Поттер в отчаянии даже нанес визит Астории в Париже, но и тут его ждала неудача. Мало того, что миссис Малфой выглядела совершенно искренне испуганной, когда услышала от него о том, что творится в Малфой-мэноре, но она даже смогла предоставить вполне надежное алиби на ту ночь, когда была зачарована лестница: её волшебница провела на балу в честь дня рождения кого-то из своих знакомых, и ушла оттуда не одна. Астория была готова даже назвать имя своего спутника при условии, что дело не будет предано огласке, но так далеко Гарри заходить не стал: полномочий поить свидетелей веритасерумом на территории этой страны у него не было, а без этого слова какого-то жиголо имели для него мало веса.
Пользуясь отсутствием Малфоя, он то и дело наведывался к Гермионе. Впрочем, откровенно говоря, на Малфоя ему было наплевать. Он почти хотел, чтобы этот белобрысый слепец заметил хоть что-то дальше своего аристократического носа и задался вопросами, которые могли бы навести его на верные ответы. Гарри делал глупости в отчаянном желании попасться, раз уж он не мог ничего сказать этому придурку открытым текстом. Но Малфой пропадал на работе, поручив сына заботам гувернантки и двух авроров, которые обосновались в поместье на постоянной основе, и ничего замечать явно не хотел.
Присутствие по очереди Мелиссы и Дина немного успокоило Гермиону, которая с приближением роковой даты нервничала все больше и больше. Ей приходилось буквально бить себя по рукам, чтобы не ходить за Скорпиусом непрерывно, став его тенью. Но мальчик, да и его отец, едва ли поняли бы её желание спать у его постели и зорко следить даже за тем, как ребенок посещает уборную, так что ведьме пришлось значительно поумерить свой пыл. Но все же Гермиона неизменно встречала Скорпи у его дверей каждое утро, провожая его вниз, где в холле дежурил кто-то из авроров, и дожидалась его там же – после чего забирала в детское крыло и не упускала из виду ни на минуту, нахально напрашиваясь даже присутствовать на его уроках с преподавателями. Им казалось, что они предусмотрели решительно все, и ничего страшного произойти не может, но на Гермиону перестали действовать любые разумные доводы. Было ли дело в близости Рождества, или же в том, что после их последнего разговора, если его можно было так назвать, с Малфоем, её нервная система окончательно полетела ко всем чертям, и без того расшатанная гормональными скачками и постоянными болями – но она больше не могла нормально ни спать, ни есть, и не способна была расслабиться ни на секунду. Каждую ночь она вертелась в постели до изнеможения, и в тишине ей казалось, что она слышит звуки и шорохи в коридорах, которые неизменно оказывались пусты, стоило ей выйти за дверь. Сквозь завывания ветра снаружи ей слышались шаги, а иногда она принимала звук сломанной ветки за окном за хлопок трансгрессии – но на поверку это оказывались лишь страхи, от которых только бешено колотилось сердце и становилось совершенно невозможно уснуть. Гермиона не могла себе позволить ни кофе, ни сигарет, и даже Умиротворяющий бальзам не рисковала принимать, чтобы не снизить скорость реакции. Еще несколько дней в таком режиме могли бы добить её окончательно, но, к счастью, эти предпраздничные дни пролетели быстро, и наступил Сочельник.
От приглашения Скорпиуса на семейный ужин девушка решительно отказалась – спасибо, хватит с неё уютных семейных вечеров. Еще одного такого она, пожалуй, не переживет, а испытывать судьбу лишний раз не хотелось. Зато она с чистой совестью отпустила Дина на вечер к его девушке, заняв его пост в холле – и старательно игнорировала застывшее лицо Малфоя со сжатыми челюстями, когда он её там увидел, провожая сына после ужина в детскую. В конце концов, её контракт заканчивается тридцать первого декабря, и если этот индюк полагал, что она соберет вещички и выметется из его дома пораньше, чтобы не портить своим присутствием праздник – то он мог катиться со своими предположениями ко всем чертям, его там примут с распростертыми объятиями.
Злость от мимолетного взгляда на слизеринца переполнила её до краев. Больше не собираясь бегать от него и прятаться по углам, Гермиона дождалась, пока Скорпи уснет, наложила на его дверь Воющие чары, которые сработали бы, если бы дверь открыли снаружи, как делала каждую ночь в последнее время, и, прихватив подушку и плед из своей комнаты, спустилась в гостиную.
Комнату освещал лишь теплый свет от камина да волшебные огоньки на дереве, создавая невероятно прекрасную, сказочную атмосферу. Под ёлкой уже были сложены горкой подарки – Гермиона не удержалась и пересчитала их, после чего озадаченно нахмурилась. Двадцать два. Свертков было двадцать два, а в её сне – двадцать три. Значило ли это, что она ошиблась, и это было не то Рождество?..
Но потом, усмехнувшись, она полезла в зачарованный карман брюк и достала оттуда небольшую, красную с золотым бантом, коробочку. Легко пробежавшись кончиками пальцев по нарядной ленте, такой гриффиндорской, такой вызывающе-смелой, какой никогда не была она сама, Гермиона осторожно опустила двадцать третий подарок в то самое место, в котором он лежал в её сне. Теперь все было так, как должно было быть. Декорации расставлены. Сцена готова. Но черта с два она позволит неизвестному режиссеру довести этот спектакль до конца.