Оставаться здесь больше не было причин, но и идти ей было некуда. Квартира в маггловской части Лондона была продана. Договор на аренду квартирки в Косом переулке истек 31 декабря. Все её вещи были сложены в одну-единственную сумку с заклятьем незримого расширения, которая стояла сейчас на тумбочке. Одежда, которая скоро даже не будет на неё налезать, фотографии из прошлой жизни и книги - вот, собственно, и все, что Гермиона забирала с собой в новую жизнь. Да еще небольшая плоская коробка с детскими рисунками, записками и тетрадями – все, что осталось у неё на память о Скорпи. Она чертовски жалела, что позволила Малфою в тот день в зоопарке дать фотографу адрес его офиса – иначе фотографии их прогулки прислали бы ей, и тогда у неё могло быть хоть что-нибудь еще, более ощутимое, немножко более реальное.
Сумку принес Гарри два часа назад, и оставил её здесь вместе с порт-ключом. Гермиона знала, что он хотел бы, чтобы все было не так. Если уж она не могла остаться – он хотел бы забрать её к себе, на Гриммо, и провести с ней еще какое-то время. Дать ей возможность попрощаться с Джинни и мальчиками. Но она бы не согласилась, и потому он и не предлагал. Не то чтобы Гермионе не хотелось увидеться напоследок с дорогими людьми… но встреча означала вопросы, те самые вопросы, на которые сейчас она не хотела и не могла отвечать. Конечно, рано или поздно Джинни забеспокоится о том, что Гермиона как-то надолго застряла в своей Австралии, но её вскоре ждет рождение третьего ребенка, бессонные ночи с младенцем… а тем временем она сможет собраться с силами, чтобы сообщить о своем решении подруге и как-то объяснить его. А может быть, Гарри все сделает за неё, и ничего объяснять не придется. Определенно, так было бы лучше всего.
Гермиона не хотела прощаний. Все это и без того было слишком тягостно, слишком больно, а прощание… в этом было что-то фатальное. Окончательное. Как последние, затухающие аплодисменты, когда занавес уже опустился. Как завершающий аккорд сонаты, еще вибрирующий в воздухе, когда пианист уже поднял руки над клавишами. Как точка в последнем предложении последней главы любимой книги. А ставить точку Гермиона не хотела – по крайней мере, в отношениях с Гарри. И потому попросила его просто принести ей вещи и порт-ключ и уйти. Как будто он вернется завтра – и найдет её здесь. Как будто он уходит совсем ненадолго. Как будто они скоро увидятся.
Идти было некуда, да и оставаться здесь дольше не было причин. Серебристый ключ поблескивал в коробочке с прозрачной крышкой – казалось бы, чего проще: протяни руку, открой крышку и прикоснись. И вот она, новая жизнь. Та, в которой никто не ждет. Та, в которой совсем никого не останется рядом. Та, в которой она сама по себе. Совсем. Ей казалось, она готова к этому шагу – все нити здесь были уже перерезаны, все дела завершены, все, что держало здесь - закончено. Но она все сидела, уставившись на белую стену напротив, и отчего-то медлила.
Тишину нарушил настойчивый стук в окно.
Гермиона повернула голову – и подумала, что она опять спит. И ей снова кажется то, чего нет.
За окном на узком подоконнике сидел филин. Тот самый филин. Его филин. С письмом в лапах.
Она дрожащими руками распахнула окно, и птица, не дожидаясь большего, бросила письмо ей в руки, сделала круг по палате и улетела.
Ответа не ждали.
Некоторое время она просто стояла с письмом в руках, не решаясь ни сжечь его, ни открыть. Бросила короткий трусливый взгляд на порт-ключ – может быть, стоило сначала воспользоваться им, а потом уже посмотреть?.. Она боялась не того, что найдет в этом письме – она боялась себя. Решение, принятое с такой кровью и болью, казалось непоколебимым и единственно возможным. Гермиона слишком ясно помнила его прямое и честное “нет” в ответ на её вопрос. Драко не любил её. Ни как Гермиону, ни как Мию. Это было очевидным, но глупое сердце билось, как птичка в груди, захлебываясь пустой, бессмысленной надеждой. Но разум еще как-то держался, и она знала – что бы он ни написал в этом письме, она не поверит. Не сможет. А если сдастся и вернется, то сомнения потом уничтожат все те светлые чувства, что все еще были так живы в ней. Ей просто нужно было, чтобы он отпустил. Отпустил и позволил научиться жить заново – без него.
Пока она раздумывала, трясущиеся пальцы уже сломали печать с фамильным гербом и развернули лист белой, дорогой бумаги – точно такой же, на которой он писал в прошлый раз, думая, что пишет ей.
Я не знаю, какой по счету это лист, на котором я пытаюсь написать тебе.
Все предыдущие уже отправились в камин, и, я думаю, этот постигнет та же участь.
Я даже не знаю, как начать. Как к тебе обратиться. Грейнджер?.. Гермиона?.. Миа?..
Знаешь, ты была права тогда. Я совсем не знаю ту женщину, которой сейчас пишу, как бы её ни звали, какого цвета глаза у неё бы ни были. Я не знаю Гермиону Грейнджер, но и Мии Спэрроу я тоже не знал. Я был слишком высокомерен, слишком заносчив, чтобы внимательно - хотя бы раз!.. - посмотреть на ту, кого считал по положению ниже себя. Нет, я смотрел. Ты знаешь, что я смотрел. Но ни черта не видел дальше собственного носа. Видел красивую, восхитительную, желанную женщину - но так и не разглядел за внешностью человека. Я не могу перестать думать о том, что было бы, задумайся я хоть раз - какая она, Миа Спэрроу?.. Она любит кофе и кофейное мороженое с шоколадной крошкой и соленой карамелью. Ей интересна история магии и магического общества, ведь она готова читать про гоблинские войны на досуге, просто так. Она считает, что в Хогвартсе ужасная программа по маггловедению, плохо преподают ЗОТИ и никуда не годится профессор Бинс. У неё острый ум и доброе сердце. А еще она гордая, сильная и очень смелая. Как мог я не заметить сходства?.. Ответ мне не нравится, и я не хочу его знать - но я устал врать всем вокруг и себе самому. Я ничего не знаю о Гермионе Грейнджер. Когда-то мне казалось, что я знаю о тебе все - как ты проводишь свободное время, какие книги берешь в библиотеке, какие сладости покупаешь в Хогсмиде, за что отчитываешь своих друзей… Салазар, да чего стоила одна твоя Гражданская Ассоциация восстановления независимости эльфов… Но с тех пор прошли годы, а я так и не набрался смелости узнать о тебе больше. Подойти хотя бы немного ближе. Даже толком извиниться за все, что было - и то не смог. А теперь я даже не знаю, с чего начать - все мои поступки по отношению к тебе, все слова, что были сказаны, требуют извинений - но что тебе мои извинения?.. Разве они залечат раны?.. Сотрут из твоей памяти сказанное, сделанное?.. Помогут тебе забыть обо всем и жить дальше, как будто ничего этого не было? Если бы это было хоть отчасти верно, я готов просить прощения вечность.
Ты была рядом со мной полгода. Целых полгода. Всего лишь шесть месяцев. На что я потратил их?.. На глупые, недостойные игры. На недели бессмысленного молчания. На избегание ответственности и страх посмотреть правде в глаза.
Я трус и слабак, Гермиона. Боже, как сложно признаваться в этом именно тебе. Сложно - и в то же время легко, ведь ты и так это знаешь, верно? Ты все видела своими глазами, и мне ни к чему тебе лгать. Я должен был дать Астории свободу - годы назад, на самом-то деле. Но даже тогда, когда я довел её до крайности, до этой дикой истории с Пэнси - я струсил. Испугался последствий - для себя, для Скорпи. Заявил, что тот эпизод ничего не значил. Салазар, да он значил все!.. Какие еще доказательства нужны были, чтобы понять, что я готов забыть обо всем ради мимолетного, призрачного счастья?.. Я должен был признать это еще тогда, и, как взрослый человек, взять на себя ответственность и жить с последствиями своих поступков, а не сохранять фасад благополучия ради сомнительных выгод. Я развелся - и небо не упало на землю, никто не стал изгоем, на нашу фамилию не обрушились проклятия. Как глупо, как эгоцентрично было считать все это время, что кому-то есть дело до каких-то там Малфоев!.. Это все такой бред, знаешь… Впрочем, ты знаешь. Моя беда в том, что я не знал. Все продолжал считать, как в детстве, что мир крутится вокруг меня. А миру наплевать. Всем наплевать. Кроме тебя - и я никак не могу понять, чем заслужил это. Я ведь не принес в твою жизнь ничего хорошего, в то время как ты спасала мою раз за разом, несмотря ни на что. Я знаю, что ты делала это не для меня, а ради Скорпи. Но он - моя жизнь; все, что от неё осталось. Нет таких слов, которые могли бы передать всю глубину моей благодарности за сына. Ты сама едва не погибла, защищая его - а я посмел подозревать и обвинять тебя. Как чудовищно, как несправедливо!.. И я понятия не имею, как все это исправить. Сейчас мне кажется, что самое лучшее, что я могу сделать - исчезнуть из твоей жизни навсегда и никогда больше не напоминать о своем существовании, о всем том зле, что я тебе причинил, всей боли, что принес. Но, может, я снова ошибаюсь?..