Составление списков и планов в голове отлично отвлекало от главного, от того, что на самом деле приводило её в ужас и заставляло ощущать какое-то странное, сводящее чувство внизу живота: ей предстоит провести несколько часов с Малфоем!.. Не перекинуться несколькими словами у камина, не обсуждать рабочие моменты, а находиться рядом, бок о бок, гулять, а может, и обедать – хотя кто знает, как принято у этих чистокровных, может, и в маггловском мире он намерен придерживаться своих идиотских никому ненужных правил, и не опускаться до трапезы с прислугой за одним столом. Важно другое – за все это время ей нужно не вспылить, не наговорить ему лишнего, а главное – ничем не выдать себя. Это будет намного сложнее, чем при мимолетных коротких встречах в поместье, и вызывало у неё серьезное беспокойство.
Поэтому она решила воспользоваться стратегией “от противного”.
Гермиона Грейнджер купила бы самые обычные билеты – Миа Спэрроу заказала билеты класса вип, позволяющие пройти даже в закрытые части зоопарка, включая частные аквариумы, миновать очереди и войти в вольеры к животным, не представляющим опасности, и даже покормить их. Пакет услуг включал в себя также услуги персонального гида и фотографа, хотя платить за это было и вовсе бессмысленно - в том, что Малфой решительно откажется и от того, и от другого, Гермиона не сомневалась ни на кнат.
Гриффиндорка обошлась бы простым такси – пуффендуйка выбрала самый дорогой “Бентли”, доступный к аренде с водителем на целый день, внутренне морщась от никому не нужного пафоса.
И даже вместо джинсов с футболкой, которые, без сомнения, предпочла бы Грейнджер, она нашла время после работы, чтобы пробежаться по магазинам, и купила новое платье и подходящие к нему туфли на устойчивой, но высокой танкетке.
Слава Мерлину, её финансовое положение позволяло выложить за организацию одного-единственного дня сумму, эквивалентную средней зарплате рядового служащего Министерства, не поморщившись, и не обращаться с подобными вопросами к Малфою – этого ее гордость бы не вынесла. Конечно, формально она на него работала, и не было ничего зазорного в том, чтобы он сам оплачивал свои завышенные требования, но отчего-то все равно было неловко говорить с ним о деньгах.
Все это привело к тому, что субботним утром она стояла в холле Малфой-мэнора у камина, нервно теребя укороченный рукав нового платья, и чувствовала себя полнейшей идиоткой.
Это чувство только усилилось, когда она услышала шум на лестнице и подняла глаза туда, откуда доносился звук шагов. Горло перехватило, и дыхание сбилось: держась за руки, к ней спускались два ослепительных блондина. Похожие как две капли воды, в маггловских джинсах, белых футболках и серых толстовках, небрежно наброшенных на плечи, они были нереально, невероятно красивы и неотличимы друг от друга, если бы не возраст. Драко шел величественно и гордо, как будто на нем был по меньшей мере смокинг, а направлялся он на прием в Букингемский дворец, а не в парк смотреть на обезьянок. Скорпи же чуть не подпрыгивал на ходу от нетерпения, сдерживая себя только из-за присутствия отца.
Взгляд девушки сам собой чуть дольше задержался на старшем Малфое, отмечая отличия их с сыном нарядов: его узкие джинсы, сидящие чуть ниже на бедрах, чем нужно, футболку, плотно обтягивающую спортивный торс, словно она была на размер меньше необходимого, волосы, уложенные с чуть меньшей тщательностью, чем обычно…
Гермиона невольно сглотнула вставший в горле ком.
Этот день будет гораздо, гораздо труднее, чем она думала.
========== Глава 22. ==========
- Доброе утро, мистер Малфой, - как можно незаметнее прочистив горло, поздоровалась Гермиона и достала волшебную палочку, не желая тратить лишнего времени. - Доброе утро, Скорпиус.
- Доброе утро. Что вы собираетесь делать? - нахмурился Малфой.
- Несколько следящих заклинаний, мистер Малфой, - пожала плечами Гермиона. - Обычная предосторожность, все-таки это незнакомое для Скорпи место, и довольно многолюдное…
- Я вас понял, - прервал её Драко, кивнув в знак согласия.
Наложив все необходимые чары на переминающегося с ноги на ногу от нетерпения мальчика, Гермиона нервно закусила губу и повернулась к его отцу. С одной стороны, Малфой запретил применять к нему магию, да и заклинание было не из тех, знание которых ей хотелось демонстрировать, но в прошлый раз именно оно спасло ситуацию, и рисковать она не могла.
- Если позволите, мистер Малфой, я хотела бы наложить на вас со Скорпи связывающие чары. Ему они не будут мешать, но вы сможете почувствовать, если он отойдет от вас слишком далеко.
Драко опять кивнул, но, едва кончик её палочки вычертил нужную руну, его глаза изумленно расширились.
Он предпочитал не вспоминать лето девяносто восьмого года, но, как ни старался, забыть некоторые вещи было невозможно. И те минуты, когда за ним в камеру пришли авроры, чтобы отвести на последнее заседание Визенгамота, которое должно было решить его судьбу, врезались в память особенно ярко. Лица его сопровождающих, загнутый воротничок рубашки у одного из них, металлический лязг решетки… и заклинания, которые накладывали на арестанта, чтобы предотвратить побег.
- Откуда вы знаете это заклинание, мисс Спэрроу? - хрипло спросил он, выныривая из одного из самых страшных своих кошмаров.
Гермиона поняла в ту же секунду. И то, насколько сильно она просчиталась, и то, откуда Малфой мог узнать заклинание. Черт, он знал. Конечно же, он знал. Суды над Пожирателями смерти шли несколько месяцев подряд, и Малфоев беспрестанно таскали на них – не только в качестве обвиняемых, но и свидетелей. И если Нарциссу оправдали одной из первых по настоянию Гарри, то Драко и Люциус провели в Азкабане почти три месяца. И, если бы не их с Гарри вмешательство, остались бы там на годы.
Воспоминания затопили её, накрывая с головой. Их первая серьезная ссора с Роном в статусе пары: он совершенно осатанел, когда узнал о её желании выступать в защиту Малфоя-младшего. Драко в зале суда: похудевший до состояния скелета, обтянутого мучнисто-белой кожей, измученный, прикованный железными цепями к жесткому стулу, с щетиной, отросшей до уродливой бороды и серыми, а не белыми волосами, в грязной тюремной робе - но по-прежнему с гордо поднятой головой. Тогда она впервые испытала восхищение им: мальчиком, которого ломали все, кто только мог, но так и не смогли сломать окончательно. Её пылкую, горячую речь в его защиту “Ежедневный пророк” цитировал потом в течение нескольких недель, Рита Скитер развела целое море инсинуаций о “запретной любви простой магглорожденной волшебницы и чистокровного мага”, Рональд уничтожал её попеременно то игнором, то ссорами на пустом месте, а её мотивы едва ли кто понял, кроме Гарри, который тогда, на суде, встал рядом с ней, плечом к плечу, и поддержал во всем до последнего слова.
Она не была влюблена, как трепали злые языки – ей было отчаянно, до боли, до слез, его жаль. И когда Драко Малфой вышел из зала суда свободным человеком, она знала, что поступила правильно. Ей никогда не было стыдно за тот свой поступок.
Но ей до сих пор было отчаянно стыдно за Министерство, за Визенгамот, за ревущую толпу, которые были готовы уничтожить юного волшебника, Мальчика-у-которого-не-было-выбора, за чужие ошибки. Он и близко не совершил ничего, сравнимого с тем, что творили Лестрейнджи, Кэрроу, Макнейр, Долохов, и уж тем более Сивый. Но многие из настоящих, преданных Волдеморту ПСов были убиты в последней битве, а толпа жаждала отмщения. И Малфои просто подвернулись под руку. Никто не спрашивал, хотели ли они, чтобы в их поместье поселился Волдеморт. Никому не было интересно, что Люциус лишился палочки еще в августе 1997 года, а потому просто не мог ничего сделать. Никого не волновало, что Драко так и не убил, несмотря на прямой приказ Волдеморта и угрозу жизням родителей – он опустил палочку тогда, на Астрономической башне, и больше никогда не поднял с целью убийства вновь. Все знали это, но всем было удобно обвинять Малфоев. Втаптывать самую могущественную когда-то семью в самую мерзкую грязь. Им не хотели прощать, потому что кто-то должен был заплатить по счетам, выставленным обществом, покорно склонившим головы перед Волдемортом, а их падение было слишком ярким, и оттого заманчиво притягательным. Оно будто оправдывало их в собственных глазах – их всех, испугавшихся, смирившихся, промолчавших.