Гермиона это знала, Гарри знал, Визенгамот знал – казалось, все вокруг были в курсе, но, когда она осмелилась произнести все это вслух на публичном слушании, из этого слепили сенсацию, пряча за спиной грязные руки и выставляя напоказ нарочито изумленные лица.
И именно за это вранье, эту показуху Гермионе было стыдно. До сих пор. Перед Нарциссой, даже перед Люциусом – и Драко. Особенно перед ним. С тех пор прошли годы, и память об этом общем для них эпизоде оказалась погребена под множеством событий последующих лет, но не стерта. И сейчас она вытащила её на поверхность затейливым росчерком палочки, вновь накрепко связавшим руку Малфоя – только на этот раз не с конвоиром, а с собственным сыном, одновременно напоминая этим и о том, что было, и о том, как все изменилось.
Гермионе Грейнджер хотелось провалиться сквозь землю под испытующим, разрезающим её на кусочки взглядом серых глаз. Но здравый смысл настойчиво зудел, что Миа Спэрроу не сделала ничего такого. Она не знала всего этого, как и большинство волшебников. Не могла знать. И ей, в отличие от Гермионы, нечего было стыдиться.
- Мне показал его как-то один знакомый, он учился на аврора, - как можно ровнее ответила она наконец. - Оно очень удобно, когда отправляешься с маленькими детьми в людное место, особенно, если их несколько. Что-то не так, мистер Малфой? Мне снять чары?
- Нет, оставьте, - сказал он с непроницаемым лицом. - Потом покажете мне контрзаклятие. А сейчас нам пора отправляться, насколько я понимаю.
Знакомым уже путем они переместились в “Дырявый котел”, за дверьми которого их ожидал роскошный автомобиль. Малфой оценил одну из последних моделей “Бентли” одобрительной ухмылкой, и с души Гермионы скатился камень – кажется, чертов сноб счел это средство передвижения достойным своей аристократической задницы, и недавний эпизод был оставлен позади.
Когда они подъехали ко входу в зоопарк, водитель учтиво протянул визитку со своим номером телефона, сообщив, что будет ожидать на парковке, и по звонку подаст машину к выходу. Малфой перехватил глянцевую карточку, к которой Гермиона уже протянула руку, и забрал себе, при этом отпустив водителя до двух часов дня. Это приятно удивило девушку – значит, он не собирается сбежать отсюда при первой возможности, и настроен на полноценную прогулку. Это обнадеживало.
От сопровождения гида он ожидаемо отказался, но отчего-то согласился на услуги фотографа, предупредив, однако, беднягу, чтобы он не показывался на глаза и делал свое дело незаметно. Это стало еще одним сюрпризом: Гермиона ни на мгновение не допускала мысль, что Малфой согласится на его работу. В самом деле, зачем ему замершие, неподвижные маггловские фотографии? Уж точно это не то, что он станет показывать своим чистокровным друзьям или родственникам.
Свой путь они начали точно так же, как и в прошлый раз: Скорпи был счастлив блеснуть своими знаниями, беспрестанно утягивая отца то в одну сторону, то другую, высматривая среди ветвей знакомых ему птиц и с жаром о них рассказывая. Первое время Гермионе удавалось придерживаться своего плана, следуя за блондинами на некотором отдалении, чтобы не вмешиваться в эту идиллию, но, как только они миновали ту часть парка, что была уже знакома Скорпи, он спохватился и мертвой хваткой вцепился в её ладонь, не выпуская при этом руки отца. Так они и шли дальше, словно семья из маггловской рекламы майонеза или стирального порошка: молодые, красивые парень с девушкой, между которыми, держа их обоих за руки, подпрыгивал очаровательный ребенок. И если Малфою это не доставляло ни малейшей неловкости – вероятно оттого, что он понятия не имел о стереотипах в маггловской рекламе, то Гермионе было не по себе.
Она смотрела на белокурых, таких похожих отца и сына, и внутри неё вновь поднимала голову ноющая, тянущая ко дну боль. Они были воплощением её несбывшейся, разбитой вдребезги мечты – о семье, любви и счастье, милых и смешных детях, у которых могли бы быть её глаза. Ей было всего двадцать пять – расцвет и по меркам человеческой жизни, что уж говорить о волшебниках. Она была умна, красива и успешна. Вот только слишком поздно она поняла, что все это сыграло с ней злую шутку: развод поставил крест на всех надеждах на личное счастье, крест настолько же жирный и нестираемый, как и её известность и успех. Никто бы, наверное, не обратил большого внимания на обычную ничем не примечательную ведьмочку. Но героиня войны, будь она проклята, ярчайшая ведьма своего поколения, часть Золотого трио не имела права на подобную ошибку. Нет, к ней все еще проявляли интерес волшебники-мужчины, вот только интерес вполне определенного сорта, и он был совершенно не тем, что ей нужно. Ни гордость, ни чувство собственного достоинства не позволили бы ей стать чьей-то любовницей – тайной или явной. А на другие, серьезные отношения, волшебница, о чьем позоре знал весь магический мир, отныне рассчитывать не могла.
И сейчас, когда Скорпи крепко держал её за руку так, как мог бы её собственный, родной ребенок, а с другой стороны от него шел красивый молодой мужчина, Гермиона остро, как никогда, ощущала свою ущербность. Её душа не была сухой и черствой, как страницы учебника, вопреки словам Трелони. Если бы она знала, чем это обернется, она бы ни за что не согласилась тогда на свадьбу с Роном, которая, по сути, была ей не очень-то нужна. А теперь… теперь уже поздно мечтать о том, как все могло бы быть.
Гермиона ощущала себя запертой меж двух огней.
Предаваться своим мыслям было невыносимо, но стоило ей вынырнуть из них в реальный мир, как взгляд будто магнитом притягивало к Малфою. Толстовка давно была сброшена, и он небрежно повязал её поверх плеч, будто не догадываясь, что так выглядит еще привлекательнее. Прохладный осенний ветер играл с его белыми прядями, которые он то и дело откидывал с лица движением, от которого захватывало дух. А когда он подхватывал Скорпи и сажал себе на плечи, чтобы тот мог получше разглядеть кого-то, край белой футболки задирался, совершенно бесстыдно обнажая рельефный живот и потрясающе очерченные косые мышцы. Обтягивающие бедра джинсы сидели на нем так низко, что, если присмотреться, можно было заметить, как пушок внизу живота собирается в светлую дорожку, уходящую вниз… но она не смотрела. Конечно же, не смотрела.
Он – её работодатель. Отец ребенка, которого она должна защищать. Чистокровный лорд. Женатый мужчина, в конце-то концов.
В тщетных попытках вынырнуть из водоворота мыслей, каждая из которых уничтожала её, Гермиона усиленно пялилась на животных в вольерах, высматривая что-то, известное ей одной, и почти не реагировала на окружающий мир, лишь с преувеличенным старанием отвечая на редкие вопросы Скорпиуса – основной их поток все же доставался Малфою, и ему приходилось что-то вещать, не замолкая ни на минуту.
Поэтому, когда они наконец добрались до небольшого вольера с детенышами, где Скорпиусу позволили самому покормить маленького тигренка, оставшегося без матери, молоком из специальной бутылочки, парень с облегчением повис на ограждении, внимательно следя за сыном и работником зоопарка, и явно наслаждался тишиной, которая, впрочем – он знал точно – будет недолгой.
От него не укрылось странное состояние гувернантки. И если то, как она старательно отводила от него глаза, не замечая, как розовеют её щеки, было ему более чем понятно, и почему-то вызывало легкий трепет в груди и довольную усмешку на губах, словно у влюбленного мальчишки, на которого смотрит понравившаяся ему девочка, то минуты, когда она уходила в свои мысли, и на её черты набегала тень, разжигали его любопытство. Какие мысли приходили в эту прелестную головку, что лицо искажала такая тоска и безысходность, что щемило сердце от одного взгляда на неё? Что такого произошло с ней, такой юной, избежавшей того ужаса, через который прошли почти все его сверстники? Бросил парень, и это стало вселенской трагедией мирового масштаба? Это вряд ли – барышни с разбитым сердечком не бросают такие взгляды на мужчин, какими исподтишка одаривала его она. Тогда что?