- Что вы, мистер Малфой, я и не думала… - залившись краской и отводя глаза, пробормотала Гермиона, но он вновь её перебил.
- Не нужно, мисс Спэрроу. Вы очень даже подумали, я не мальчик и мне не шестнадцать, чтобы не заметить, насколько сильно это выбило вас из колеи, - он усмехнулся, и Гермиона, сама того не желая, проследила взглядом за тем, как приподнялся левый уголок его губ, отчего на щеке показалась крохотная, почти незаметная, ямочка. - Это, безусловно, не ваше дело, и оправдываться я не собираюсь, но только слепой не заметит, как близки вы стали со Скорпи, и ради его блага, я не могу позволить недомолвкам и богатой фантазии все испортить. Я однолюб, мисс Спэрроу, и свою единственную любовь я уже встретил. Поэтому никакие отношения, выходящие за рамки рабочих, мне неинтересны, вам не нужно воспринимать меня как угрозу и искать подвох во всех моих действиях.
- Я приму это к сведению, мистер Малфой, - кивнула девушка, собрав все свое достоинство. - До свидания.
- До понедельника, мисс Спэрроу. И благодарю вас за прекрасное утро. Сумму в возмещение всех ваших сегодняшних расходов я переведу на ваш счет в Гринготтсе.
Она только кивнула, и через секунду растаяла в зеленом пламени.
Оставшись в одиночестве, Малфой закрыл лицо руками и без сил привалился к ближайшей стене.
Салазар, какой же он идиот!..
О чем он только думал, когда ни с того ни с сего целовал её ладонь!.. Впрочем, он знал, о чем: о том, что все, чего он хотел в этот момент – проложить влажную дорожку вниз, вдоль её хрупкого запястья, ощутить языком, как бьется тонкая голубая венка, оставить мокрый след в сгибе локтя, который будет холодить её кожу, а потом притянуть к себе и прильнуть к её губам, упиваться ими, ощущая её, такую теплую, соблазнительную, желанную, всем телом… Это было сумасшествие – позволять себе подобные мысли, в общественном месте, на глазах у Скорпи, позволять себе такие мысли в принципе!.. Но в тот момент, когда её маленькая нежная ручка легла поверх его, по всему телу пробежала дрожь, как от разряда тока, и он забыл обо всем: где они и с кем, кто она и кто он. Осталось только чистое желание, такое сильное и ослепляющее, что затмило собой все вокруг. И только голос Скорпи заставил его вернуться в реальный мир, иначе одному Мерлину известно, что он мог бы натворить.
А она испугалась. Конечно же, испугалась. Нотту и за меньшее влепила звонкую пощечину, а с ним… Она же работает на него, черт, не могла же она позволить себе его ударить, даже если хотела. Наверняка хотела, но сдержалась, стерпела, чтобы не потерять работу. А потом раздумывала, как бы потактичнее его отшить, чтобы не нарушить субординацию и не оказаться уволенной. Поздравляю, Малфой, до чего ты докатился!.. Женщина терпит твои прикосновения из-за страха лишиться работы. Верно он сказал тогда Забини – к этой девчонке все время клеятся какие-то козлы, и он сегодня возглавил этот список. Вот только гордиться было нечем.
Что за чушь он нес в свое оправдание?.. Что-то там про любовь и верность. Святой Салазар, какой придурок!.. Причем здесь любовь, он просто хотел её, хотел до зубовного скрежета, хотел так, что в паху все разрывало от боли. Впервые он понял то, о чем на протяжении всех лет его брака твердил ему Блейз: секс и любовь – разные вещи, и не обязательно любить, чтобы хотеть. Ооо, теперь он понимал это очень хорошо!.. Но в очередной раз его угораздило выбрать женщину, которая не могла дать ему желаемого. Да и выбирал ли он?.. Он едва осознавал, что делает, не говоря уже о том, как так вообще получилось.
Одно было ясно – безнадежно. Все это совершенно бессмысленно. Мисс Спэрроу была слишком ценна как гувернантка для Скорпиуса, найти вторую такую же ему едва ли удастся. И он не станет рисковать благополучием сына ради своих прихотей. Приоритеты Малфоя были и останутся неизменными. Сын – всегда на первом месте, что бы ни случилось. Он всегда будет выбирать Скорпи.
Да и заводить любовницу, тем более в собственном доме, он не собирался – это было отнюдь не в его правилах. Малфои чтили узы брака, и он не исключение. А мисс Спэрроу… Что ж, это был порыв, необычайно яркий и сильный, но всего лишь порыв. И впредь он подобной слабости не допустит.
***Гермиона вышла из камина в своей маленькой квартирке, и рухнула в кресло без сил. Её в прямом смысле сжигал стыд – она чувствовала этот жар, исходивший от её пылающих щек, влажную от испарины спину и по контрасту ледяные руки, которыми пыталась хоть немного охладить горящее лицо. Никогда еще она не испытывала столь острого чувства унижения и стыда. Хотя, если разобраться, едва ли было что-то на самом деле унизительное для неё в их короткой беседе – в конце концов, это Малфой ни с того ни с сего решил поцеловать её руку, и не её вина, что она придала этому чересчур большое значение. Пусть никто до него не прикасался, не целовал её так – в этом не было и вины Малфоя. В конце концов, у нее на лбу не написано, что она в прошлом - замужняя женщина, которой не пристало впадать в смущение от такой невинной ласки. Он поцеловал – она подумала, и оказалась неправа. Слава Мерлину, Малфой поступил как взрослый человек, решив сразу прояснить возникшее недоразумение. Не о чем думать, нечего стыдиться.
Но уже в следующую минуту Гермиона закрыла глаза и покачала головой, словно споря сама с собой. Давно, целую жизнь назад, когда она стояла в дверях своей спальни и смотрела на то, как Рон, её милый Рон, такой родной, такой её, самозабвенно трахал какую-то девицу прямо в их спальне, на их кровати, она поняла сразу несколько вещей.
Во-первых, это конец. Окончательный и бесповоротный. Больше не будет “их”, не будет “вместе”. Будет она, и где-то там, далеко, в параллельной ей реальности – он. И никак иначе.
Во-вторых, она не удивилась. Этот факт сам собой всплыл в её сознании, заслоняя собой то, что было перед глазами в тот момент. Не было шока, удивления, желания кричать “Как ты мог!..“ и “Мы же были так счастливы!..“. Он мог, и нет, не были. И она знала это, где-то в душе давно знала, вот только не хотела признаваться даже самой себе.
И поэтому было в-третьих. Именно тогда, в тот момент, когда под аккомпанемент чужих стонов разваливался её брак и её жизнь, она поклялась никогда больше не лгать себе. Окружающим, коллегам, знакомым, даже друзьям, но самой себе – больше никогда. Ей пришлось слишком дорого заплатить за осознание того, насколько это важно.
И теперь, свернувшись клубком в большом мягком кресле напротив камина в маленькой съемной квартирке на окраине Косого переулка, глотая горькие слезы и кроша свою гордость в щепки, Гермиона Грейнджер признавалась самой себе.
Да, она смотрела на Драко Малфоя совсем не так, как должна была смотреть.
Да, он нравился ей, как мужчина.
Да, в тот момент, когда он поцеловал её ладонь, больше всего на свете ей хотелось, чтобы он не останавливался и продолжал целовать её всю.
Она этого хотела.
Она хотела его.
И то, как он отчитал её за глупые и неуместные фантазии, было справедливо и заслуженно. Она не имела права так смотреть на чужого мужа.
Чужого мужчину.
Но вместе с тем это было больно, больно и обидно. Пусть она не просила о продолжении, и никогда бы сама не осмелилась продолжить – все же она этого хотела, и этого было достаточно, чтобы осадить её.
Гермиона избегала слова “влюбленность” даже в мыслях, старательно обходя стороной вопрос, что же именно она испытывает теперь к Драко Малфою. Признать физическое влечение не составило большого труда – в конце концов, какой смысл отрицать, если все признаки очевидны даже ему. Однако, кроме этого, было нечто большее – восхищение им, как отцом. Уважение к его верности, как мужа. И вновь восхищение, на этот раз его силой, которая позволила ему пройти через войну и её последствия с высоко поднятой головой. И весь этот коктейль сплетался в ней в нечто, что было больше её самой, нечто новое, незнакомое и пугающее.