- И ты не собирался ничего делать? Даже если бы все это оказалось правдой? - нахмурился Гарри.
- А что я могу, Поттер? Предложить ей стать моей любовницей? Гермионе Грейнджер, серьезно? Или развестись и устроить тот самый скандал, которого мы с тобой сейчас пытаемся избежать? Неужели ты правда думаешь, что она согласилась бы пожертвовать своей карьерой и будущим ради меня?
- Ты решаешь за неё, - неодобрительно заметил Гарри.
- Я никогда не поставлю её перед выбором, который так или иначе сделает её несчастной. Ты сам сказал, что она живет своей работой, и как никто другой достойна встретить нормального свободного мужчину, который не испортит ей жизнь. Выйти за него замуж, а не бегать на тайные встречи, отравленные стыдом и страхом разоблачения, растить собственных детей, а не чужого ребенка от другой женщины. Я не могу дать ей ничего хорошего, так зачем предлагать? На этом все, хватит лезть мне в душу, Поттер. Мы все еще не друзья.
- Извини, - искренне произнес Гарри.
Больше они об этом не говорили.
После долгих споров они пришли к самому простому и самому элегантному решению: ничего не делать и ждать. Если они были правы в своих догадках, Астория все сделает сама, приведя их к своему сообщнику, а Поттер тем временем нажмет на все доступные ему рычаги, чтобы, вне зависимости от того, чем закончится их авантюра, ни буквы об этом не просочилось в прессу.
Когда за Малфоем закрылась дверь, Гарри в бессильной ярости сдернул с себя очки и зарылся обеими руками в волосы. Черт его дернул дать слово этому хорь… слизеринцу ничего не рассказывать Гермионе! Что теперь ей сказать?! Как объяснить, что Астория не лгала и не пыталась от неё избавиться, а значит, история с зоопарком, скорее всего, не имеет к ней никакого отношения, и они до сих пор ни на шаг не приблизились к разгадке того, кто угрожает младшему Малфою? Чертов блондин вывалил на его голову эту свою правду, совершенно не задумываясь о том, как теперь Гарри с ней жить, да вдобавок еще и лишил последней радости – возможности называть его хорьком! Теперь, когда он знал, что этот человек долгие годы горячо и преданно любил его подругу, несмотря на то, что любовь эта была безответна и безнадежна, у него язык не поворачивался произнести это унизительное прозвище даже мысленно.
Отчаянно хотелось верить в то, что умница-Гермиона, как всегда, обдумает и сопоставит факты, и сама догадается, что её облик был выбран не случайно. Вот только каково ей будет потом продолжать работать в Малфой-мэноре, встречаться с Драко каждый день и знать, что этот парень любит её на протяжении многих лет, еще со школьной скамьи… Гарри знал Гермиону очень хорошо, и отдавал себе отчет в том, что это заставит её посмотреть на него совсем другими глазами, и Мерлин знает, что она в таком случае разглядит…
Все это отчетливо пахло катастрофой, если не в самом ближайшем будущем, то в перспективе – уж точно. По идее, надо срочно забирать Гермиону из мэнора, и забыть всю эту историю, как страшный сон, но… Сон. Её сон. Кто знает, что будет, если он вернется. И он хотел никогда не узнать, что станет с Гермионой, если он сбудется. Нет, такую ответственность он на себя не возьмет.
Оставалось… что?
Поступить, как сказал Малфой – ничего не делать и ждать развития событий? Это было совсем не в его духе, никогда с одиннадцати лет он не поступал так. Все его существо жаждало действия, вот только что делать на этот раз – Гарри не знал. Не было рядом верных друзей, точнее, они были, но… это не то, о чем он мог бы посоветоваться с Гермионой, а с Роном они практически перестали общаться после их развода, лишь обмениваясь холодными кивками на семейных встречах Уизли. Гарри не простил ему Гермиону, а Рон не смог смириться с тем, что в очередной раз Золотой мальчик выбрал не его. И даже Джинни, милая Джинни, едва ли может чем-то помочь.
Никогда раньше Гарри Поттер не чувствовал себя настолько растерянным и одиноким.
Долго ждать двум заговорщикам не пришлось – ничем не примечательная почтовая сова прилетела в Малфой-мэнор уже через два дня, принеся с собой письмо, написанное ровным, убористым, совершенно не гермиониным почерком. Кем бы ни был его отправитель, очевидно, доступа к образцам почерка Грейнджер, будь то школьные пергаменты или рабочие документы, у него не было.
Если бы даже Драко не пошел к Поттеру, в этот момент он мог бы догадаться об обмане сам – уж он-то почерк гриффиндорской заучки знал прекрасно. Но теперь это стало лишь еще одним доказательством, и Малфой без тени сомнения переслал записку своему новообретенному союзнику.
Как они и ожидали, на этот раз никто не собирался соблазнять Малфоя за толстыми стенами мэнора. Его приглашали в закрытый, дорогой волшебный ресторан “Белая роза”, но один раз подосланному Асторией фотографу удалось пробраться в заведение подобного класса, так что наверняка удастся это сделать и во второй. Вот только на этот раз в зале его будут ждать авроры, которые, стоит ему только потянуться за колдокамерой, тут же проводят его в аврорат на допрос под белы рученьки. У самого же Малфоя в кармане лежали два маленьких пузырька: с Веритасерумом и Гибелью воров. Конечно, сам слизеринец предпочел бы первое, а затем проследить, к кому побежит неудачливая соблазнительница, но в крайнем случае, если незаметно подлить сыворотку не удастся, можно было просто плеснуть в мерзавку Гибелью воров и уповать на то, что Гарри Поттер не зря таскает свою пафосную аврорскую мантию.
И все же, когда он собирался на назначенную встречу, его пальцы дрожали так сильно, что он не смог завязать галстук даже с пятой попытки, хоть это и было навыком, отточенным с детства. Плюнув на формальности, он отшвырнул узкую полоску серебристо-стального цвета в сторону – в конце концов, это не свидание. Его будет ждать не настоящая Грейнджер. Настоящей Грейнджер он все так же не нужен и не интересен, едва ли она вообще вспоминает о его существовании за пределами своего рабочего кабинета, когда не занята изучением финансовой отчетности его компании. Иронично – сейчас он делает все, чтобы оградить её от скандала, который может помешать её назначению на новую должность, отрезая своими руками последнюю ниточку, которая пусть иллюзорно, но как-то связывала их до сих пор. Едва ли зам. главы отдела магического правопорядка будет лично разбираться с такими пустяками, а значит, совсем скоро имя Малфоя окончательно сотрется из её памяти.
И это, наверное, даже к лучшему. Ему до сих пор не по себе было от того, что рассказал ему Поттер. Конечно, он видел реакцию Грейнджер тогда в мэноре – слепой бы увидел, и он точно знал, несмотря на ядовитые уколы Астории, что бежала она вовсе не от него. Но прошло уже столько лет, даже его собственные воспоминания о той мрачной главе их истории постепенно тускнели, утрачивая краски, хотя кошмары все еще приходили время от времени. Но они давно стали чем-то привычным, обыденным, и не нарушали рутинного течения жизни. А она боялась уснуть… Если бы существовало заклинание, способное без вреда стереть из её памяти все, что связано с Малфоями, он воспользовался им без раздумий. Лучше бы она вовсе не помнила о нем, чем помнила это. То, как он стоял и смотрел на то, как её пытают, как Белла вырезает буквы на молочной коже её предплечья. И ничего не сделал. Не помог. Не спас. Не защитил.
Тот эпизод определил для него все. Со временем он смирился и смог простить себе все – и проклятие Кэти Белл, и Пожирателей смерти в Хогвартсе, и запертую в подземельях его дома Лавгуд. В конце концов, он никогда не был героем. Но Гермиону он себе простить не мог. Ни её криков, ни слез, ни алой крови, растекавшейся по полу. Это была не первая кровь на этом мраморе, но первая – такая яркая и такая драгоценная. Он не имел права любить её, никогда. И Мерлин знает, как только он ни пытался её забыть – с того самого Святочного бала, когда его словно обухом по голове ударило осознание, что он постоянно цепляется к гриффиндорской заучке не из ненависти, а совсем даже наоборот. Он боролся с собой, как только мог, но все было бесполезно, бессмысленно – где бы и с кем бы он ни был, перед глазами стояла только она.