- Мисс Спэрроу, вы, кажется, слишком увлеклись, - его голос звучал зло и язвительно, и она вздрогнула, как от удара, внезапно осознав, что он – вовсе не плод её воображения.
Драко Малфой на самом деле стоял сейчас в дверях классной комнаты и был чертовски, дьявольски зол – и ровно настолько же красив. Святой Годрик, он же не преминет выместить всю злость на жену на ней!.. Миа Спэрроу должна была, просто обязана стушеваться, смутиться, опустить глаза, но Гермиона Грейнджер в этот момент наплевала на все и задвинула образ миленькой пуффендуйки подальше. Она лишь вскинула подбородок выше и, не отводя взгляда от его переливчатых глаз, ядовито ответила:
- О, мистер Малфой! Я просто оценивала возможный ущерб, и, кроме того, не заметила вашего приближения, потому что на все крыло наложены Заглушающие чары.
- Возможный ущерб?.. - на мгновение опешил Малфой.
- Да! - просияла ослепительной улыбкой Гермиона. - Вы ведь знаете, я владею базовыми навыками колдомедика, а, судя по некоторым признакам, они могли бы оказаться небесполезными.
Если она хотела смутить его бессовестными намеками на размах их супружеских разборок, то стоило признать, что эффект был достигнут прямо противоположный: Малфой разъярился еще больше, хотя, казалось бы, куда уже.
- Если мне понадобятся ваши услуги, - он намеренно выделил последнее слово и сделал многозначительную паузу, - я непременно вам об этом сообщу.
- Вам стоит быть чуть менее самоуверенным, мистер Малфой, ведь едва ли я соглашусь вам их оказать, - гордо заявила в ответ Гермиона, и Драко показалось, что его щелкнули по носу, словно нашкодившего мальчишку.
Совершенно позабыв о присутствии Скорпиуса, он сделал пару шагов, приблизившись к ней вплотную, и, наклонившись, вполголоса произнес, обжигая своим дыханием её шею и маленькое розовое ушко:
- Поверьте, мисс Спэрроу, если я действительно попрошу, со всей настойчивостью, желанием, страстью, на которую я способен, едва ли вы захотите мне отказать.
Гермиона вспыхнула от такого прозрачного и бесстыдного, словно самое дорогое нижнее белье, намека. Её рука, опережая мысли хозяйки, дернулась в попытке наградить его пощечиной, так кстати отрепетированной еще на лице Нотта, но мерзавец будто ждал этого – и перехватил хрупкое запястье, прижав её руку обратно к столу. Малфой был значительно выше неё, так что для этого маневра ему пришлось наклониться еще сильнее, и сейчас он держал ее руку, фактически навалившись на неё всем телом. Он прожигал взглядом её широко раскрытые зеленые глаза, все еще тяжело дыша от ярости, и Гермиона чувствовала движение его груди в считанных дюймах от своей, его дыхание на коже, жар, исходящий от его тела, и от всего этого кружилась голова, а сама себя она ощущала Алисой, стремительно летящей вниз сквозь бесконечную кроличью нору.
- Папа, что ты делаешь? - донесся, будто издалека, до них звонкий возмущенный голос Скорпиуса, и этот короткий возглас смутил девушку в разы сильнее, чем все предыдущие умелые попытки его отца.
Малфой выпустил её из своей хватки, что-то отвечая сыну, а Гермиона все еще продолжала сидеть на столе, понимая, что встать сейчас, пока её всю трясет от его близости, не сможет. Она ничего вокруг не видела и не слышала, только кровь бешеным водопадом ревела в ушах, и с пугающей ясностью осознала: он был прав. Если бы здесь не было Скорпи, он бы трахнул её прямо на этом чертовом столе, если бы захотел, и она бы позволила. О, еще как позволила!.. Ему стоило лишь протянуть руку – и она растаяла бы, словно масло на солнце, растекшись лужицей у его ног. Драко чертов Малфой на самом деле мог делать с ней все, что захочет, и когда захочет, и она бы не возражала – нет! Она сама едва не просила, не умоляла его об этом!..
И, осознав это, Гермиона возненавидела саму себя.
***
Малфой на самом деле был в ярости.
Бешеной, оглушающей, ослепляющей ярости.
Как он сдержался и не придушил женщину, которая все еще была его женой, он не имел понятия. Не иначе, покойный Дамблдор продолжал хранить его душу от греха даже с того света – других объяснений он не находил.
И ладно бы он злился на Асторию – в конце концов, на это он вполне имел право. Она отбросила всякую дипломатию и хорошие манеры уже через десять минут после начала их “беседы”, и дальше просто высказывала ему в лицо все.
Как будто что-то из этого списка было для него новостью.
Он и сам прекрасно знал, что был жалким трусом, не способным пойти против течения даже ради собственного счастья. Знал, что уже бесславно проебал свою жизнь, и продолжал делать это каждый день. Понимал, что был лишь завравшимся лгуном, который готов обманывать всех вокруг, начиная с себя, цепляясь за привычное и знакомое, но ни в коем случае ничего не менять.
Ему не нужно было слышать это сейчас из её уст. Малфою с головой хватило той бури, что оставила в нем поддельная Грейнджер, нравоучений Поттера, ненависти Пэнси, демонстративно избегавшей его Мии – последние дни были поистине апогеем безумия в его жизни, и, Салазар свидетель, с него было достаточно.
Но нет, Астория и не думала останавливаться, безжалостно нажимая на все самое больное, хлесткими ударами слов вскрывая и без того кровоточащие раны, каждым из них словно вгоняя в него острый металлический каблук своих дизайнерских туфель и с наслаждением прокручивая, все сильнее пригвождая его к полу.
Она вспомнила ему все, начиная с их свадьбы и первой брачной ночи, оказавшейся по стечению обстоятельств одновременно последней, когда в попытке угодить ему она уложила свои длинные каштановые волосы в тугие локоны, а потом рыдала полночи оттого, что, кончая, он выдохнул в эти самые спутанные кудри не её имя.
Свою нежеланную беременность, непостижимым образом наступившую от того самого единственного раза, и то, как он почти валялся у неё в ногах, умоляя её сохранить.
Его горячую любовь и благоговение по отношению к её животу, и полное равнодушие ко всему прочему в ней – а потом, когда ребенок перестал быть частью её, он и вовсе потерял остатки интереса к любой части её тела.
Неделями, месяцами, годами она видела от него лишь холодную вежливость и равнодушие, и с каждым днем ненавидела все больше. Когда он бесстрастно смотрел на неё, но в бессильной ярости мял газеты, поливавшие грязью героиню войны, бросившую своего рыжего недотепу-мужа. Когда на долгие часы запирался в кабинете каждый раз, когда в “Пророке” появлялась её фотография. Когда отказывался идти на все приемы и благотворительные балы, где была хотя бы малейшая вероятность её встретить, и Астории приходилось идти одной, весь вечер выгораживая собственного мужа, влюбленного в другую женщину и выдумывая ему оправдания. Это могло бы сплотить их, сделать если не семьей, то партнерами, друзьями – но Драко избегал любого сближения, обижая свою жену все глубже и глубже, постепенно своими руками переплавляя её любовь в жгучую ненависть.
Он не желал ей зла, никогда. Исполнял любой каприз, оплачивал любые прихоти. Коллекция драгоценностей Астории Малфой могла посоперничать с любым ювелирным бутиком, а то и музеем, а гардеробная занимала два огромных зала, заполненных от пола до потолка тряпками, полностью сменявшимися каждый сезон. Но при этом держал её на поводке, жесткой привязи, не позволяющей ни приблизиться, ни уйти. Скорпиус, только он имел для него значение – и он не мог даже подумать о том, чтобы марать фамилию, которую носит его ребенок, его сын, той грязью, в которой её непременно изваляют в случае развода. Он с легкостью положил свою жизнь на рельсы благополучного будущего Скорпиуса, и заодно тащил под колеса этого поезда и жизнь Астории.